Был ли в Излучном такой человек, который бы не знал Горобчихи? Не было такого человека! Горобчиха — знаменитая кобыла. Когда в тридцатом году Устим Горобец отвел ее в колхоз, то истово перекрестился на все четыре угла света: «Слава богу, избавился, холера ее матери!» Толстая мохноногая гнедуха умела кусаться, лягаться, а уж ленива была — страх божий! Кнут и палка для нее что слону мухобойка. Правда, если ее все ж таки пронимали, то она кидала задки, лягалась нещадно, в щепы разнося передок телеги или саней, до тех пор, пока не прекращали бить. Это — в худшем случае. В лучшем, при добром настроении, Горобчиха трунила такой рысцой, что позавидовать ее рыси могла разве только черепаха. И лишь при возвращении домой, в конюшню, Горобчиха охотно развивала скорость, равную галопу коровы. Странные были у нее глаза: правый — темный, обыкновенный, лошадиный, а левый — бело-серый, как у свиньи, только большой. Но видела обоими отлично, особенно если она где-то паслась, а к ней шли с уздечкой. Даже стреноженная удирала с непостижимым для нее проворством.
Вот на такой знаменитой кобыле предстояло хлопцам ехать в лес за дровами. На месте Стахея Силыча следовало бы за одно это отдать им книгу о цезарях, не дожидаясь ни воза, ни полвоза дров.
Они вышли из избы. Теперь в сенцах было совсем нестрашно, потому что рядом похрамывал Айдар. После избяной духоты тут вздохнулось хорошо, просторно. У некоторых излученцев в сенцах пахнет мышами, хлебной пылью сусеков, застарелой паутиной углов, а у Калиевых чуть слышно пахло летней степью, бередящей горечью трав. Такой запах издавали полынные веники. Костя знал: связанные попарно, они висят на шесте вдоль задней стенки, в дневные сумерки напоминая седые бороды дедов. Надергали этой серебристой, пахучей прелести по-за канавами на задах, по уклонам лощин, разобрали аккуратно и туго-натуго постягивали шпагатом, а корешки ровнехонько отрубили топором. Люб-мил духовитый веник не только в сенцах, но и в избе, всю долгую-предолгую зиму от него пахнет августом, полем, особенно если его чуток обдать варом-кипятком. Сразу напоминаются степной сенокос, ночь с прядающими большими звездами и вот этот запах, исходящий от охапки свежего полынкового сена, брошенного под бока. Калиевы всегда много запасали веников, а весной Анна Никитична, непрактичная женщина, как считали некоторые бабы, задарма раздавала остатки тем же малозапасливым хозяйкам, которые ее судили.
— А ведь она запишется на курсы, — сказал вдруг Айдар, когда уже подходили к колхозной конюшне.
— На кой?
— Характер. Если что вдолбит себе в голову — никто не своротит.
Костя промолчал. Об упрямстве тетки Нюры он наслышан. Веселая, общительная хохотунья, но уж и упрямая так упрямая. Рассказывают, когда в Излучном организовалась коммуна, то первый муж Анны Никитичны подкараулил с дружком землемера возле мара и убил: ишь, мол, казачьи вольные земли захотел окоммунить, поделить! Милиция, быть может, и не нашла бы убийц, да Анна Никитична день и ночь подступала к мужу с одним и тем же: «Признайся сам, а не то я выдам! Признайся…» Он пригрозил, что и ее укокошит, пусть только пикнет, а она все ж пошла в сельсовет и заявила. Дружка суд приговорил к расстрелу, а мужа отправили на десять лет тайгу пилить. Передал через людей: «Вернусь — все равно убью подлюку!» И добрые люди советовали Анне Никитичне: уезжай подальше из поселка, сделай аборт, чтоб не рожать обузу-безотцовщину! Двадцатилетняя бабенка — ни вдова, ни мужняя жена — засмеялась, зло сверкнув глазами: «Рученьки у него коротки — убить меня! Вернется — еще на коленочках передо мной поползает. Сама себе хозяйка, не рабыня! И никуда я не поеду и рожу себе ребеночка. Вот так, бабоньки-заступницы!..»
И не уехала, и родила Ольку, и за нищего-разнищего Ильяса замуж вышла, и нарожала еще целую кучу ребят во зло «практичным» да «сердобольным» односельчанкам. И правильно сделала. Их, «сердобольных» сударушек, не поймешь ведь, с ними вконец запутаешься, если станешь всерьез их советам внимать.
Мыли-перемывали ей, горькой, косточки. Почти единодушно сходились на одном: потому-де она такая-разэдакая, что не уральских казачьих кровей, что заневодил ее шалопай Петька где-то в «мужланском» краю, не то под Саратовом, не то под Самарой. Казачка бы так ни в жизнь не поступила, истая казачка — жена верная, догробная, она, мол, всегда чиста перед мужем и богом, подол свой не марает.
Тут, конечно, следовало помнить, в какое время все эти несоответствия происходили. Это потом никого не стали удивлять и вызывать желчную отрыжку самые раз-любые смешанные браки. А ведь Анна Никитична творила «несоответствия» в двадцать седьмом буреломном году, когда даже здесь, из уральской казачье-общинной целины, свято чтившей старину, стали выламываться крутыми плечами колхозы.