Наконец поднялись по Севрюжьему взвозу в поселок, отворили каршинские ворота и въехали во двор. Никто не встретил, никто не сказал спасибо. Ладно, спасибо потом будет! Развязали веревку, стали сбрасывать дрова. Сбросили.
И тут, кутаясь в накинутый на плечи полушубок, вышел Стахей Силыч. Дрова ощупал голой ладонью, похвалил — хорошие! И ребят похвалил:
— Настоящие джигиты! Слово умеете держать. Вьюга эвон какая, а вы — привезли, не испужались. Айдате, отведите одра в конюшню и… Как раз самовар поспеет, родительница разожгла только что. Книгу получите. Айдате, одна нога там, другая — здесь!..
А через пятнадцать минут он встретил их в избе слезным криком:
— Сожгла родительница цезарей! На огне инквизиции сожгла! — И тянул трясущуюся руку к распахнутому зеву печи: — Смотрите, что сотворила окаянная баба!..
На красных углях высилась серая горка бумажного пепла.
— Пока я с вами во дворе тары-бары, она экс… экспроприировала. Оком-махом не успел повести, моргнуть то есть… Не дозволю, грит, малолетков непотребным книжьем развращать! Тварь, иудино семя… Пока искал, чем ушибить, — убегла… Ох, ребятушки, печаль-то какая. Я ведь за нее… ботинки аглицкие и наган самовзводный… Топор на пороге положу, пускай только вернется!..
Горе его было неподдельное.
Жарко натопленная изба и услышанная новость сварили измученных ребят. У них не стало сил даже для того, чтобы сделать шаг к порогу. Их будто исподтишка шубой накрыли и молотильным катком раз десять прокатились.
— Пошли, — выговорил наконец Айдар и взялся за дверную скобу.
— За Горобчихой?
— Домой. К черту.
— Давай заберем дрова!
— Пошли. Слепой теряет палку только один раз. Будем умнее вперед…
Выходя за Айдаром, Костя приостановился в раскрытой двери. Окинул потного, жалкого в своем несчастье Стахея Силыча уничтожающим взглядом.
— На углях из-под наших дров тебя, дядя Стахей, и твою бабку будут в аду черти поджаривать… Эксплуататоры трудового народа!
У того на кончике поникшего уса дрожала мутноватая капля пота. Через расстегнутый ожерелок рубахи видно было, как на заросшем горле катнулся кадык. Старик проглатывал оскорбление. Бессильно мотнул рукой:
— Ладно-ка, иди-ка!..
А дома ругалась мать и смеялся отец. Оказалось, маманя накрыла горшок с молоком разбитой патефонной пластинкой и заставила его в печь. Теперь вот вынула, чтобы вынести затомленное молоко в сенцы. Хотелось ей утром своего Вась-Вась свежим каймачком попотчевать. Вынула горшок, а крышки сверху нет. От жара пластинка свернулась и комком нырнула в молоко. Невелика беда, если б корова по-хорошему молока давала, а то вот-вот совсем перестанет доиться, вот-вот «причинать» начнет, как говорят о корове, близкой к отелу. Понятно расстройство матери, которой пришлось выплеснуть в помойное ведро целый дневной удой.
— Это, мамань, потому, что химию и физику не изучала. Если б изучала, не стала б накрывать пластинкой. А знания свои ты можешь пополнить на курсах трактористок. Правда, папаня?
— Еще один агитатор обозначился! — Павловна походя замахнулась на Костю рукой. — Шибко грамотный, как посмотрю, сразу видать, что не из простых свиней, а их вислоухих. — Ушла в заднюю комнату, хлопнув дверью.
Косте не привыкать. Знал, что мать любила его какой-то неласковой любовью. Не помнил, чтобы погладила по голове, что-то ласковое шепнула или просто рядом помолчала. Если Костя болел, ходила злая и не спала ночами. Если его хвалили на родительском собрании за хорошую учебу, она рдела от гордости, а дома грозила пальцем: «Смотри у меня, Костя!» И он знал, что это не пустая угроза: отшлепает и ох не скажет. Да еще и плакать не даст: «Цыц у меня!» А ладонь у нее железная, каленная череном лопаты да мотыги, колючими стеблями сорняков, которые приходится выдирать на посевах проса. Но в общем-то Костя маманю нисколько не боялся. Даже уважал за решительность. Даже любил иногда.
— Нарвался? — Василий Васильич сидел возле окна и смотрел на сына насмешливыми карими глазами. В руках он держал свежий номер «Приуральской правды», относительно свежий, потому что газеты шли из Уральска три-четыре дня. — Нарвался, говорю? Мать в твои годы не химию с физикой изучала, а у кулака коров доила и за свиньями ухаживала.