Он глянул на себя в стекле шкафа, глянул на удачный портрет работы Рихтера. Полюбовался лбом, ладонью пригладил волосы, чтобы они его не закрывали.
«Я сделаю Рихтера великим художником эпохи национал-социализма! — решил Геббельс. — Даже тот обер-лейтенант, что провел роту, будет отдавать ему честь! А этот? — метнул взгляд на глянцевый лист фотокопии. — Этого мы еще найдем…»
Когда Макс вновь вошел, Геббельс опять усадил его в кресло, стал прохаживаться, рассуждая о месте каждого немецкого художника в тысячелетнем рейхе, о его задачах и ответственности перед историей — ни больше ни меньше… Выдвинув на несколько секунд ящик стола, полюбовался фотокарточкой и, задвинув обратно, спросил:
— Вы с натурщицами работаете?
— В моих произведениях пока нет… таких женщин, доктор… Натурщицы дорого стоят… стоили, — быстро поправился Макс.
— Я имел в виду не только обнаженных натурщиц, — насмешливо посмотрел на него Геббельс. — Впрочем, работа с голыми натурщицами — одна из неосуждаемых привилегий живописцев. И они, как правило, не уклоняются от нее… Я считаю, что вам тоже нужно чаще обращаться к образу женщины. Мне представляется, что душа того художника, который не пишет женщин, мелка как блюдце. Нам, Рихтер, нужен культ здорового женского тела, наши женщины должны рожать здоровое потомство. Здоровая женщина — здоровая нация. Я презираю американок, тощих, анемичных. От наших женщин мы должны получать здоровых парней…
Геббельса часто прерывали телефонные звонки. С аппарата, напоминавшего своей громоздкостью пишущую машинку «Ундервуд», он снимал трубку, тыкал пальцем в одну из кнопок, светлым тенором кидал:
— Я слушаю!..
Ему что-то говорили, он в ответ бросал несколько фраз, клал трубку и возвращался к разговору с Рихтером. Да, художник нравился ему. К тому же Геббельсу хотелось выговориться, не с трибуны, а вот так, наедине, тет-а-тет, что ли, интимно, и пусть золотым сном вспоминаются Рихтеру минуты, проведенные в кабинете рейхсминистра…
— Вы бывали в Веймаре, видели картон Карстенса «Ночь и ее дети»? Какова Ночь там! Каковы женщины! Такие женщины нужны нации, Рихтер, такие. Такое искусство, я говорю, вечно. Это не мазня вроде так называемой графики Пикассо или «Башни синих лошадей» Марка. Нагромождение каких-то подобий лошадей… Вы видели эту вещь? Впрочем, вряд ли: я приказал убрать из музеев чушь этого бездарного маляра!
Лицо Геббельса горело, руки его то сцеплялись энергично за спиной, то втыкались кулаками в бока, то искали что-то на столе или передвигали с места на место подаренный портрет, чтобы свет падал на холст из разных точек. Вероятно, более благодарного слушателя, причем понимающего глубоко, профессионально, ему не столь часто приходилось встречать. Как ни странно, Максу в это время пришла совсем другая мысль: «Из-за своей больной ноги доктор никогда не сможет ходить в высоких лакированных сапогах…»
— Рихтер, вы женаты? — Геббельс отлично знал, что Макс холост и только собирается жениться, но все же спросил: — Женаты?
— Никак нет, господин доктор… У меня есть невеста…
— Кто она?
Возникла секундная пауза, а в голове Макса за это мгновение пролетела тысяча тревог. Кажется, он готов был проклясть тот день и тот час, когда познакомился с Хельгой. Но что делать, если доктору уже доложили, будто невеста у художника Рихтера какая-то полукровка?! Но ведь это еще не доказано, пока есть лишь подозрение по чьему-то доносу? А не работа ли это оберштурмфюрера Мольтке — отставного ее поклонника? Мог же он такое придумать, а?..
— Я повторяю, у немца должна быть жена, способная рожать полноценное потомство, умело вести домашнее хозяйство. То есть во всем должен быть порядок… Вы познакомите меня с вашей невестой?
— Я буду счастлив, господин доктор! Хельга будет тоже счастлива!..
Геббельс чуточку улыбнулся, поглядев на вскочившего Макса, и стал перебирать на столе бумаги.
— На сегодня достаточно. Теперь мы будем встречаться с вами чаще. Вас введут в курс обязанностей и дел, о вас позаботятся. — И вдруг он протянул Максу фотокопию стиха. Пока не найден автор, можно ли не думать о нем? Спросил, держа перед Максом лист: — Вам, Рихтер, не знаком случайно этот почерк? Внимательно всмотритесь.
Большой палец рейхсминистра закрывал строчку «если не наци, то Геббельса стервы…». Зато некоторые другие взгляд Макса схватил цепко. Тонкий колючий холодок пробежал по спине художника. Он решительно замотал головой: