Василий Васильич поднял глаза на курсанток. Теперь они смотрели на него. Ждали. Понимали, каковскую задачу-загогулину задал Осокину Анджей. Ведь смотря как повернется дело, а то и несдобровать Василию Васильичу, попросят и партбилет на стол выложить: за политическую близорукость, за потерю партийного чутья, за потакание чуждым элементам… Мало ли какую мотивировку можно придумать при желании! А после того и не верь в дурные приметы, в тринадцатое число: Анджей-то как раз тринадцатым может стать в списке, если Васильич внесет его…
Осокин кивнул в глубину класса:
— Проходите, садитесь, Анджей…
И вмиг ожил, загомонил класс. Женщины как бы вдруг вспомнили свое правило говорить всем враз, перебивая и не слушая одна другую.
— Садись со мной, Анджей, у меня мужик неревнивый!
— Как бы не взвыла, касатушка…
— И рада бы взвыть, да муж не мрет!
— Двенадцать баб и один мужик, да еще заграничный — умора!
— Глянь-ка, что скажу: Анджей главным заводильщиком будет и ремонтером, а мы — только рулить… Ха-ха!
— Он те заведет-завертит башку-то!
— И на занятиях подсказывать будет…
Такие вот пустые, никчемные словечки-побрякушки посыпались с парт, как только бригадир разрешил Анджею сесть. Не останови — до петушиного клика прозубоскалят, начисто забыв, для чего пришли. Танька Горобцова начала уже головой вертеть досадливо и осуждающе: сколько, мол, пустяками можно забавляться?!
И Василий Васильич остановил развязавшиеся языки.
— Начнем, товарищи…
Остались на учительском столе тетрадь и ручка. Василий Васильич шагнул вперед, оказался меж партами. Им, «родным дорогушам», навстречу шагнул, чтоб в каждые глаза близко глянуть — в синие, голубые, карие, в серьезные, лукавые, внимательные. Сознают ли торжественность минуты? А у самого румянец заветренные скулы поджег, зубы сухую нижнюю губу покусывают. Эх ты, педагог! Волнуешься, словно невесть какое событие сотворяется на твоих глазах.
Событие? А как же? Еще какое!
— Я вас поздравляю, дорогие женщины и девушки… Дело-то какое, товарищи: такие вот курсы — первые в нашем районе…
— Важные, стало быть, мы птицы! — не сумела скрыть притворного восхищения Анна Никитична. — Ха-ха…
— Тетя Нюра!
Молодец Танька: нигде не потерпит легкомыслия. И Никитична заоправдывалась:
— Да я что, Тань… я ведь ничего. Непривычно. И не гляди на меня, Василич, бураном: рта боле не раскрою…
— Прежде чем рассказать вам, что такое есть машина трактор, я вам втолкую, что такое есть тракторист…
— Знаем… Жили три брата — два умных, а третий…
— Правильно, третий тракторист, — жестко перебил Анну Никитичну Осокин. — Я слыхал и другое: жили-были три сестры, две были умные, а третья глупые слова о трактористах говорила.
— От твоей Душаи слышала, Василич, — смутилась Анна Никитична.
— Потому-то Душаи и нет на курсах… А тракторист ныне — соль земли, корень колхозного крестьянства. Понятно объясняю? На трактористе хлеборобство нынче держится. Тракторист, Никитична, наиглавная фигура в стране, после рабочего, конечно, класса. Кто пашет? Он. Кто боронует? Он. Кто сеет? Он. Кто травы косит, кто хлеб убирает? Опять и опять он. Тракторист — наиглавный кормилец страны нашей. Поняла ты, Анна, на кого ты пришла учиться, или не поняла? Я ж говорил, у тебя шестеренки не в ту сторону крутятся…
Василий Васильич задержал взгляд на Анджее Линском. Больше, чем хотелось бы Анджею, задержал.
— Верно, Анджей?
Тот нервно подвигался на скамейке парты, насуплен-но уставился в носки белых бригадирских чесанок.
— Я человек темный, пан бригадир…
— Ну ладно. В общем, товарищи, — продолжал Василий Васильич, — выгоды ясные и понятные. Нам бы только буржуи не мешали. Рабочий класс понаделает нам таких тракторов, что ахнешь, в белых перчатках можно будет работать. Как, скажем, в легковом автомобиле: и мягко, и чисто… Это придет попозже, а сейчас…
Василий Васильич развернул бумажный рулон, один из листов приколол к классной доске кнопками. На нем был схематический продольный разрез колесного «СТЗ-ХТЗ».
— Сейчас я вам расскажу основные данные трактора по фамилии, так сказать, «СТЗ-ХТЗ». Его выпускают на Сталинградском и Харьковском тракторных заводах…
Самый первый урок на самых первых в районе женских курсах наконец-то начался. И был среди курсанток только один мужчина-слушатель — Анджей Линский.