30 мая:
«Муссолини в беседе со мной заявил, что предвидит возможность конфликта между Германией и Россией. Он сказал, что мы не можем оставаться в стороне, так как речь идет о борьбе против коммунизма».
31 мая:
«Операция «Барбаросса» развивается. Начинаем первую большую маскировку. Мобилизуется весь государственный и военный аппарат. Об истинном ходе вещей осведомлено лишь несколько человек. Я вынужден направить все министерство по ложному пути, рискуя, в случае неудачи, потерять свой престиж.
За дело!..
Если не проболтаются, а на это, учитывая небольшой круг посвященных, можно рассчитывать, то обман удастся.
Марш вперед!..»
31 мая:
«Полеты самолетов разведывательной авиации вдоль восточной границы разрешены».
3 июня:
«Беседа Сталина с финским посланником (Хайниненом), во время которой Сталин подчеркнул желание поддерживать с Финляндией добрососедские отношения. Предложено финнам 20 тыс. тонн зерна».
Над Беларусью ночь, темень, небо подогнулось от тяжести туч, и сеет оно, сеет мелким нескончаемым дождем, а дождик сеет шорохи, невнятное хлюпанье в травах, в непроходимых болотах, в чащобах леса. Мелко-мелко стучат капли по козырьку фуражки, по непромокаемому плащу пограничника, стучат недремно, востря глаза и слух, — граница, рядом граница. А за границей — враг ли, друг ли, кто скажет, кто утвердит в одном, неоспоримом? Вчера вот здесь взят шпион, и на прошлой неделе взят…
Спит на руке жена, женушка. Сопит на своей кроватке, видит сны мальчишеские Вовка, сынока, сынурочка, как зовет его, лаская, Маша. От настороженного закордонья к ним ведут его, Табакова, думы. А что, если?.. Что, если враг коварнее окажется, чем мыслится всем, от товарища Сталина до рядового красноармейца? Что, если не солдаты, а они, жены и дети, первыми встретят вражеский свинец и вражью сталь?.. И надо было эвакуировать городок, всех женщин и детей вывезти. Уж очень, очень неспокойно немецкое приграничье. Но как, какими путями все это сделать?
Табаков спустил с кровати ноги, нащупал на тумбочке часы — подарок испанских товарищей. Светящиеся стрелки показывали два часа пополуночи.
Мария сразу же проснулась, дотянулась до него рукой. Шепотом:
— Опять учения?
— Опять…
— Включи свет…
Свет ночника на тумбочке вычертил ровный, величиной с зонтик круг. В этом кругу оказались спущенные на коврик босые ноги Табакова, тумбочка, две подушки у никелированного изголовья кровати, на той, что к стенке, — белое лицо Марии с черными вспугнутыми глазами. Двенадцать лет жила она со своим Иваном, двенадцать лет ложилась к стенке, чтобы не мешать ему быстро вскакивать и одеваться, а так-таки и не привыкла к его ночным всполошным подъемам. За ними для нее всегда таилась настоящая тревога, которая может однажды увести ее Ивана и никогда не вернуть.
— В термосе кофе…
— Спасибо…
Она могла бы и не говорить, он отлично знал, что кофе для него всегда приготовлен, независимо от того, будет или нет ночной внезапный подъем. О предстоящих учениях он никогда не уведомлял ее, даже если сам планировал их. Впрочем, если он сам замышлял поднять ночью полк, или батальон, или роту, то Мария догадывалась об этом: муж брился с вечера, перед сном.
Мария уперлась локтем в подушку и, положив щеку на ладонь, через раскрытую дверь смотрела, как в кухне Иван ее плескался под рукомойником, как ожесточенно растирал полотенцем грудь и плечи, и они становились густо-багровыми, только длинный косой шрам от правой ключицы до левого соска был по-прежнему фиолетово-синим, а правая рука от предплечья до кисти стала как бы пегой — красное с белым. Шрам от гражданской войны достался, лаптастые пятна на руке — следы ожогов: Иван горел в танке под Барселоной. Жутко даже представить: живой человек, ее Иван — в пылающей, раскаленной железной коробке, в которой вот-вот начнут рваться боеприпасы!..
Он стоял у порога и держался за дверную скобу — сейчас уйдет.
— Иван!..
Он бросил у порога плащ с сумкой и на цыпочках прошел в горенку. Мария обвила его шею руками, приоткрытыми теплыми губами встретила его губы. Через распахнутый ворот ночной сорочки увидел он ее небольшие крепкие груди, под ладонями ощутил упругость, молодость ее горячего тела, жадно вдохнул запах ее любимых духов, исходивший от темных волос, рассыпавшихся по плечам.