И ему жалко стало Марию: сколько на ее счету бессонных ночей, сколько таких вот проводов! А сколько изнуряющих недель и месяцев осталось на ее памяти, пока он воевал в Испании и на Халхин-Голе… Ни разу не упрекнула, не посетовала на свою долю, долю командирской жены, а ведь молода, совсем еще молода, студенточкой музыкального училища «выскочила» за старшего лейтенанта…
— Ваня… ничего серьезного? — она держала его руки в своих, испытующе смотрела в глаза.
— Ничего… Обычные учения.
— Тревожно как-то… В городке всякие слухи ходят.
— Граница, жена. Вовку поцелуй за меня, как проснется…
Табаков выключил в кухоньке свет и вышел на крыльцо. Накинул на себя плащ, закурил. Постоял, вслушиваясь в темноту ночи. Дождь был совсем не таким, каким представлялся в доме, когда барабанил по жестяному сливу на подоконье. Здесь он был тихим, хилым, обычным для нынешней весны. Табаков даже ругнулся: ждешь грозы, грома, яростного недолгого ливня с одуряющим озоном, а тут — выматывающая душу тянучка: хлюп да хлюп, хлюп да хлюп. И день, и два, и три может хлюпать. Погода словно бы подстраивалась под приграничные будни. А будни эти такие же муторные, истомляющие, надоевшие своей неопределенностью. Рядом был кордон, за кордоном — немцы, и вели они себя как-то весьма странно, настораживающе, будто не сегодня, так завтра собирались танками советские пограничные столбы валить. Но сверху — то и дело окрики: не сметь, не трогать, не провоцировать, с ними у нас пакт о ненападении!
Это только для Марии Табаков подыскивал бодрые, успокаивающие слова, а у самого душа не становилась на место, не было в ней равновесия, колыхали ее думы-тревоги. И потому не давал он спокойной жизни своим танкистам, устраивал то и дело учения, отлаживал взаимодействие подразделений полка, сколачивал, как говорят танкисты, экипажи, приучал бойцов к мысли, что войны не избежать.
В хлюпании и бормотании дождя услышал осторожное чавканье сапог по грязи: вдоль тесового забора городка прохаживались часовые. Своим приказом Табаков удвоил в ночное время посты у танкового парка, возле складов с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, около штаба. В округе пока не знали о таком «самовольстве», а то, наверно, накрутили бы хвост. Хорошо также, что не запрещено сегодняшнее учение в зоне возможного конфликта, вблизи границы. Но зато и согласовывалась его, Табакова, просьба о таком марш-броске параллельно границе долго. Якобы даже у Генерального штаба испрашивалось разрешение.
Как оно, нынешнее учение, пройдет? Какую пользу даст? С начальником штаба и полковым инженером он досконально исследовал весь пятидесятикилометровый путь от расположения полка до деревни Каменской — конечного пункта марш-броска. Батальоны должны двигаться к ней параллельно, в пяти километрах один от другого, минуя попадающиеся шоссейные и профилированные дороги, то есть избегая облегченных решений. Танкам разрешалось идти только строго по маршруту, намеченному на карте. Маршрут был такой, что малейшее отклонение от него могло закружить в неисчислимой путанице дорог и дорожек, привести к непроходимой речушке или к неведомому полесскому болоту, которое ни обойти, ни объехать, а то и просто растворить дорогу в лесной непролазни.
Но и по маршруту было немало труднопреодолимых препятствий: незнакомые броды, заболоченные низинки, малоезженные, чуть намеченные колесами крестьянских телег летники и заросшие травой зимники. На преодоление пятидесяти километров решили дать пять часов. Это, безусловно, много, если не брать в расчет необычайную сложность пути и забыть, что в батальонах около половины машин устаревших образцов, они тихоходны, сильно изношены, часто ломаются, а запасных частей к ним не найти днем с огнем. Табаков знал немецкие и итальянские танки по Испании, японские по Халхин-Голу, знал, что для них эти наши «Т-24», «БТ-5», «БТ-7» не представляют серьезной опасности, на них и броня и вооружение слабые. Ни в какое сравнение не идут они с тройкой новеньких красавцев «Т-34», только что поступивших в полк. Но что делать, если все это старье числится боевыми единицами, стало быть, с него и спрос без всяких скидок!..
Табаков шел к штабу полка — единственному в городке кирпичному двухэтажному зданию. Оно угадывалось по свету лампочки над входом. Занятый своими мыслями, Табаков не заметил, как вдруг перестал идти дождь. Его поразила лишь внезапная тишина, он даже остановился и столкнул с головы капюшон, чтобы понять, отчего это стало так тихо.
«Утомился дождишко! — И улыбнулся: — А ты, жена, пугала ливнем…» Обернулся назад — провожало его теплое, как солнечный зайчик, пятнышко света. В сосновом доме, за белой занавеской была его, Табакова, семья: жена и сын. Мария еще долго не будет выключать на тумбочке лампу, будет мысленно считать его шаги по насыпной песчаной дорожке, будет поверх занавески вглядываться в тьму, ожидая, когда на втором этаже штабного дома вспыхнет свет в большом окне его кабинета. Вот тогда она успокоенно погасит ночник, но не вдруг уснет, уж Табаков-то знал ее привычки. Она еще будет вслушиваться в возникающий в ближнем лесу рокот танковых моторов и по тому рокоту определять: роту ли он поднял по тревоге, батальон или весь полк. Если поднимал полк, то ждала своего Ивана не раньше чем к вечеру. И готовила большой ужин, и грела много воды, и готовила чистое белье, ибо после полковых учений он возвращался и усталый, и голодный, и, в зависимости от погоды, весь в пыли или грязи. Табаков видел, что ей было приятно приводить его в «божеский» вид, она посмеивалась: «Бог вылепил Адама из глины, а тебя вылепил из грязи. Только в моих руках ты можешь стать человеком…»