Она смутилась.
— Ты пришёл за мной! Это ты хотел эту свадьбу!
Он покачал головой, теперь наклонившись вперёд, пещерные тёмные ноздри вызывали у неё неприязнь, даже когда он умолял её.
— Ты не понимаешь. Это сэр Гренвиль Кони. Это твой брат.
— Мой брат!
— Да, это он заставил! — Скэммелл возмущался, и это было странно. — Ему всё дозволено. Это всё из-за печати. Всё время из-за печати. Надеюсь, у тебя её нет, — добавил он недовольно.
— Но почему? — она покачала головой. — Почему?
— Разве ты не понимаешь? Им наплевать на тебя, им наплевать на меня, их волнует только Ковенант! А если бы мы поженились, мы бы жили в Уирлаттоне, и нас оставили бы в покое. Но тебе вздумалось убежать!
Она проигнорировала его причитания. Ей вздумалось убежать, потому что она не хотела выходить замуж за этого безвольного человека, человека, который был в таком же состоянии, как и она сама сейчас. Его бьют, над ним издеваются, впихнули в эту комнату, залитую лучами утреннего солнца. Она почувствовала, как внутри неё поднимается гнев.
— А ты хотел денег!
Он хмуро кивнул:
— Но это все для тебя. Они должны быть твоими. Так говорится в Ковенанте. Деньги должны быть потрачены на тебя. Уирлаттон купил твой отец, но это дом для тебя, чтобы ты в нём жила, — он устало посмотрел на неё. — Печать у тебя?
Она не ответила. Она презирала его. А он почти плакал.
— Мне все равно, Доркас, мне все равно. Отдай им печать. Отдай её им! Я скажу им, что мы женаты по-настоящему. Именно этого они хотят, и ты сможешь уйти. Правда! Ради бога, я обещаю тебе. Сэр Гренвиль украдет половину денег, больше чем половину, но тебе достанется остальное. Я хочу только спокойствия.
— Боже мой! А ты подумал, чего хочу я? — она подумала о Тоби, жив ли он или истекает кровью на задымленном дворе. — Это ты сделал! Ты хотел денег!
— Я хочу спокойствия.
— Это теперь ты хочешь спокойствия. Потому что испугался! Надо было раньше об этом думать. Чтоб ты провалился, Сэмюэл Скэммелл! Вместе со своей хилостью.
Он смотрел на неё, она стояла у окна, лучи солнца подчеркивали её красоту, и покачал головой. Он уже сдался, он был опустошен. Его кинули в бушующую воду, и его единственное желание было не утонуть. Даже его вожделение к Смолевке улетучилось, забылось. Он опустил голову на руки, как будто хотел заглушить её голос.
Но она не оставила его в покое.
— Ты ничего не хочешь? Именно этого ты желаешь? — она видела, что он кивнул, почти незаметно. — Тогда вытащи нас обоих отсюда. Ведь у тебя есть меч, не так ли? И пистолет? Тогда сражайся, Сэмюэл Скэммелл. Сражайся, чёрт тебя побери! Мне наплевать на деньги, мне наплевать на печать, но мне не наплевать на свою жизнь. Помоги мне хоть раз для разнообразия. Или меч у тебя только для украшения?
Он покачал головой, рассерженная она повернулась к окну, увидела, что из сада на неё смотрят вооружённые мужчины и отвернулась.
Открылась дверь.
Вошел Эбенизер и закрыл за собой дверь. Прислонился к крашеным панелям. Посмотрел на Скэммелла, потом на Смолевку, затем снова на Скэммелла.
— Я думал, я найду вас в супружеской постели! Я принес вам свечку.
В левой руке он держал поднос, на котором Смолевка увидела лист бумаги и зажженную свечу. Осторожно донес его до маленького столика и поставил на него. Скэммелл не поднял головы.
Эбенизер улыбнулся ему.
— Зятек…Что случилось?
Приглушенным голосом Скэммелл ответил:
— Мы должны делать, что истинно в глазах Господа.
— Правда и ещё раз правда, — передразнил его Эбенизер и пнул хромой ногой Скэммелла в голень. — Ты женился на этой женщине?
Скэммелл поднял голову, посмотрел на Эбенизера. Повернулся к Смолевке и покачал головой.
— Нет.
— Тогда в глазах Господа, братец, ты не являешься законным владельцем печати. Им являюсь я.
Эбенизер подошел к Смолевке, пронизывая её взглядом.
— Печать у тебя, сестрица?
— Эбенизер! — она попыталась вложить в голос всю сестринскую любовь к нему.
— У меня нет сестры, нет семьи. Не думаю, что ты сможешь разжалобить меня, Доркас. Я спросил, есть ли у тебя печать, — он остановился в шаге от неё. Скэммелл сидел позади него, не замечая ничего, погруженный в свои страдания. Эбенизер улыбнулся ей. Его волосы, лоснящиеся и чёрные, блестели как лакированные пластины. Он медленно поднял правую руку, глаза сверкали, и Смолевка сжалась, отпрянув.
Но рука двигалась быстро, и он схватился за высокий воротник серого платья. Сильно потянул, легко преодолев её сопротивление, и она почувствовала, как крючки на спине лопнули. Он уставился на её шею.