Эбенизер не слушал его. Он уставился на подпись на бумагах.
— Господи!
— Что такое?
— Смотри! — Эбенизер кинул ему бумаги. — Бестолочь!
— Что? — Лапторн не понимал. — Вы просили получить две подписи, я получил! Что ещё вы хотите?
Эбенизер повернул листок и с сарказмом прочитал вслух:
— Доркас Смолевка Скэммелл. Что, чёрт возьми, это значит?
— Её имя!
— Смолевка? Это не её имя!
Лапторн пожал плечами.
— Она мне так сказала. Она сказала, что это её среднее имя.
— Ты глупец!
Актер принял вид оскорбленного достоинства.
— Человек может называться именем, каким желает, это не является незаконным. Если она сказала, что это её имя, значит это её имя. И этого вполне достаточно для её признания.
— Молись, чтобы тебе не пришлось делать признание передо мной, дурак, — Эбенизер взял два листка. — И молись, чтобы ты был прав. Он положил две монеты на стол.
Лапторн посмотрел на них. Ему обещали четыре, и даже четыре было недостаточной суммой для работы, которую он выполнил, но не осмелился возражать этому напористому опасному молодому человеку с тёмными и фанатичными глазами. Он улыбнулся.
— Помолюсь, чтобы вы передали привет сэру Гренвилю.
Эбенизер проигнорировал его. Прихрамывая, он вышел из комнаты, жестом показав своим людям следовать за ним. Он шёл медленно, тростью помогая себе при ходьбе. Пересек улицу и медленно спустился по ступенькам к пристани. Люди расступались перед ним, страшась его лица и вооружённых людей позади него. Его ждала собственная лодка, весла подняты вверх, чёрные лопасти выделялись в мириадах светящихся точек на реке. Эбенизер сел на корму и кивнул гребцам. Он был доволен. Он использует подписи для признаний, одну в колдовстве и другую в убийстве. Его сестра обречена, и даже еврей из Амстердама не спасет её. Эбенизер улыбнулся. Даже новости из Европы показывали, что глупое честолюбие Херви не причиняет никакого вреда.
Джулиус Коттдженс, человек, который обеспечивал своих клиентов конфиденциальными новостями о финансовых капиталах севера, в этот вечер снова подошел к причалу. Он делал это каждый вечер, с тех пор как ему доставили слегка истеричное письмо сэра Гренвиля, но Коттдженс был доволен своими обязанностями. Ему нравилось гулять, трубка сладко дымила, пес бежал рядом, ну, а плата за его вечерний моцион была частью милосердной удачи. Амстердам в свете вечерних фонарей выглядел богатым и мирным, а люди довольными и преуспевающими. Коттдженс испытывал огромное удовлетворение.
Он остановился на своём привычном месте и сел на швартовую тумбу, пока собака оживленно обнюхивала тюки с тряпками. Дым от трубки Коттдженса медленно плыл в вечернем теплом воздухе над спокойными водами канала.
«Странник», цель его вечерних прогулок, все ещё стоял на причале. Он стоял на мелководье, грузовые трюмы уже не первую неделю были пустые. Грот-мачта снова поднята, но рангоуты все ещё прикреплены к палубе корабля. Красивый корабль, размышлял Коттдженс, но к отплытию он ещё не готов.
К мосткам подошел матрос, неся деревянный ящик с клиньями. Коттдженс махнул трубкой в сторону корабля и громко сказал:
— Привязанный к верфи корабль прибыли не приносит, мой друг.
— Mijnheer?
Коттдженс повторил, и моряк пожал плечами:
— В своё время он уже много заработал, Mijnheer.
Коттдженс сделал вид, что поражен. Кивнул на название, изящно вырезанное под иллюминаторами кормовой галереи:
— Английский корабль, да?
— Боже, нет, Mijnheer, его владелец Мардохей Лопез. И построил он его здесь! Я думаю, ему просто нравится английское название.
— Мой друг Мардохей? Он вернулся в Амстердам?
Матрос поднял ящик.
— Он здесь, но он болен. Может, Господь сохранит его, если Он присматривает за язычниками.
— Воистину так, — Коттдженс выбил трубку об тумбу. — Сильно болен?
— Так говорят, Mijnheer, так говорят. Простите меня.
Коттдженс подозвал собаку и отправился назад, вполне довольный собой. Он сможет сообщить сэру Гренвилю новости, новости, которые, несомненно, осчастливят этого толстого проницательного англичанина.
Коттдженс сделал небольшой крюк, чтобы глянуть на дом Лопеза. Окна двух нижних этажей как всегда были зарешечены и закрыты ставнями, но верхние окна были освещены. По занавесям двигались тени.
Коттдженс свистом подозвал собаку. Как и Эбенизер Слайт в Лондоне, он был счастливым человеком, немного богат, немного стар и немного мудр. Он сообщит новости сэру Гренвилю, хорошие новости о том, что Мардохей Лопез лежит больной в Амстердаме и не может помешать делам сэра Гренвиля.