Он был ошеломлён. Он хотел этой свадьбы, он хотел её с того самого момента, как Мэтью Слайт предложил ему этот брак, потому что женитьба на Доркас Слайт превращала Сэмюэла Скэммелла в очень богатого человека. Затем, прошлым вечером он увидел её и захотел жениться ещё больше. Мэтью Слайт не описывал свою дочь, и Скэммелл был поражен её красотой.
Прошлым вечером он не верил в свою удачу. Девушка изумительной красоты и спокойного нрава, все плотские желания взбудоражились в нём. Теперь эта же серьёзная, почтительная девушка напустилась на него, оскорбляет, а он, нахмурившись, терпит это.
— Ребенок должен слушаться своих родителей, а жена своего мужа, — голосом проповедника, сочным и строгим, сказал он. Он нервничал, но Мэтью Слайт уверил его в необходимости быть твердым. — Мы живем в любви Бога, а не земной любви плоти и удовольствий. Он расхаживал, будто выступал на конгрегации пуритан. — Земная любовь порочна, и плоть порочна, но нас призывают к небесной любви, Божьей любви, к священному таинству Его и Его Сына. — она покачала головой, беспомощная перед пуританским разглагольствованием, он шагнул к ней, голос стал громче. — «Кого любит Господь, того Он наказывает!»
Она посмотрела на него с горечью в душе, и процитировала в ответ:
«Отец мой наказывает бичами, а я буду наказывать вас скорпионами».
Скэммелл взглянул на неё.
— Следует ли мне сказать вашему отцу, что вы отвергаете его желание?
её будут бить, она знала. Если она отвергнет этого мужчину, отец запрет её в комнате, посадит на хлеб и воду, потом когда на западе будет садиться солнце, он придёт к ней с толстым кожаным ремнем в руке. Он будет молотить её им, вопя, что это воля Господняя и что она грешница. Она не могла вынести и мысли о синяках и крови, рыданий под свистящими ударами ремня.
— Нет.
Скэммелл качался взад — вперёд. Он произнес тихим жалобным и вкрадчивым голосом:
— Понятно, что вы расстроены, моя дорогая. Женщины склонны к расстройствам, правда и ещё раз правда. Слабый пол, да? — он засмеялся, чтобы показать своё сочувствие. — Вы обнаружите, моя дорогая, что через послушание Господь облегчает путь женщины. Пусть женщина будет орудием в руках своего мужа. В послушании вы спасетесь от несчастья делать выбор. Теперь вы должны рассматривать меня как вашего пастыря, и тогда вечно будете жить в доме Господа. — он наклонился вперёд, великодушный в своей победе, чтобы поцеловать её в щеку.
Она отшатнулась от него.
— Мы ещё не женаты, сэр.
— Правда и ещё раз правда. — он шагнул вперёд, стараясь сохранить равновесие. Скромность, как и послушание, приятно в женщине. Ему стало горько. Он хотел эту девушку. Он хотел трогать её, целовать, но он боялся её. Неважно. Через месяц они поженятся, и она будет его собственностью. Он сцепил руки, хрустнул костяшками и вышел на дорогу. — Продолжим, моя дорогая? У нас письмо для брата Херви.
Преподобного Херви, викария прихода Уирлаттон, при крещении родители нарекли Томасом, но во внезапном религиозном фанатизме, пронесшимся по Англии за прошедшие годы, фанатизме, переросшем в военные действия между королём и Парламентом, он взял себе новое имя. Как многие пуритане он чувствовал, что имя должно быть свидетелем истины, и он долго и усердно молился о выборе. Один из его знакомых принял имя И-Я-Скреплю-Их-Оковами-Кузнеца, которое очень нравилось преподобному Херви, но считал его длинноватым. Было ещё Преподобный-Его-Милости-Терпящий-Для-Вечного-Горшечника, который сочился и дрожал, и если Горшечника призывали к славе, то Херви мог взять это имя, несмотря на его длину, но Преподобный Горшечник соответствовал принятому имени, существуя в болезненном и дряхлом девятом десятке.
В конце концов, после многих поисков в священной книге и истовых молитв, стремясь получить наставления Господа, он остановился на имени не слишком длинном и не слишком коротком, и которое, он чувствовал, отличалось силой и достоинством. Он придумал для себя имя, которое сделало бы его известным, и вся Англия узнала бы о преподобном Преданным-до-Смерти Херви.
В действительности преподобный Преданный-до-Смерти Херви был человеком безудержного честолюбия. Пять лет назад ему повезло, что Мэтью Слайт выдернул его из неудачного прихода и предложил ему проживание в Уирлаттоне. Жизнь была хорошая, поместье оплачивало его расходы, и ещё не меньше тридцати фунтов в год платил Мэтью Слайт. Но он жаждал большего, его амбиции были чрезмерны, и он страдал муками ревности, когда другие священнослужители приобретали известность, которая никак не приходила к нему.