— Мне нужно собрать их?
Лопез улыбнулся.
— С нашей помощью. Я дам задание Вавассору.
— Вашему волкодаву?
Лопез кивнул.
— Я велю волкодаву поймать жабу.
Лопез отвлек её, переключил её гнев, который она испытывала к Киту Аретайну, на её долг перед Тоби и его матерью. Но она не отступит. В голосе снова проступил гнев, а в лице — вызов
— Мой отец вернётся?
Голос старого человека был мягким.
— Это он решает. Разве это имеет значение? Я помогу тебе, потому что я всё ещё должен ему.
Казалось, в голове Смолевки звучит голос Мэтью Слайта: «Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов». Она пристально посмотрела на печать святого Луки и поняла, что она отвечает за вину отца. Она возьмет её, ради Тоби, но она ненавидела эти печати. Она посмотрела на Лопеза.
— Сохраните её для меня, пока я буду отсутствовать.
Он улыбнулся.
— Несколько дней ничего не решают. Я хранил её для тебя шестнадцать лет, — он взял её.
Через час она ушла спать, а Мардохей Лопез продолжал сидеть возле окна и после того, как она ушла. Он раздвинул тяжёлые гардины и думал о старой любви между пуританкой и поэтом, о жестокой, обреченной любви, которая сгорела так быстро и так ярко, оставив после себя эту девушку, такую же ослепительную, как сама любовь. Река вздымалась и спадала, вздымалась и спадала сквозь арки моста, завихрения трясли в водном зеркале длинные отражения света с кораблей. Кит Аретайн был его другом, его драгоценным другом, но Лопез ничего не мог возразить на последний горький укол Смолевки. «Между отцом и дочерью, сказала она, я не дочь — внебрачный ребенок». Глубокой ночью Лопез смотрел в окно, поверх моста, на запад, и со старой печалью тихо шептал слова:
— Мой друг, мой друг.
25
Лондон гудел. Ведьма исчезла, сбежала из самого Тауэра, и армия обшаривала город с тщательностью, сдерживаемой только подозрением, что она давно ускользнула. Церкви были полны, проповедники разлагольствовали, что бог защитит свой народ от дьявола, и в то же время каждое убитое тело, найденное на рассвете, приписывалось дьяволу, бродящему по улицам.
Мардохей Лопез, завтракая наутро после длинного долгого разговора со Смолевкой, наблюдал, как на противоположном берегу реки солдаты обыскивали причалы. Он улыбался.
— Им предстоит длинный, бесплодный день.
— Как большинство у солдат, — проворчал Деворакс.
Лопез посмотрел на красные глаза Вавассора Деворакса и его кислый вид.
— Не удалась ночка?
— Нельзя сказать, что не удалась вся, — Деворакс глотнул воды и сморщился. — Проклятье, я становлюсь слишком старым для всего этого. Ну, что нужно делать?
Лопез отхлебнул чай. Это было роскошью, в которой он не мог себе отказать.
— Я хочу, чтобы в Оксфорд передали записку. Можешь попросить кого-нибудь из своих людей сделать это?
— Они это делают постоянно. Для чего?
Лопез рассказал Девораксу о сэре Тоби Лазендере, и вояке не понравилось то, что он услышал.
— Думаешь, она поедет к нему?
— Если он захочет, — Лопез подул на чай. — Если бы я заключал пари, то я бы сказал, что ещё до зимы она станет леди Лазендер.
Деворакс подождал, пока Марта Ренселинк принесёт еды. Когда экономка ушла, он со злостью сказал:
— Она дура! Ей нужно ехать в Амстердам. Там она будет в безопасности.
— Она поедет в Оксфорд, — Лопез аккуратно выловил чаинку из чашки. — Ты сможешь отвезти её туда?
— Ты манипулируешь мной, Мардохей, а я пляшу перед тобой на задних лапках. Полагаю, ты вернешься в Амстердам?
— Когда она уедет. Да.
— И оставишь меня здесь, — голос Деворакса звучал угрюмо. Он тыкал в жареные яйца и смотрел, как жёлток бегает по оловянной тарелке, затем посмотрел на чай Лопеза. — Я не понимаю, как ты пьешь эту дрянь, — он собрал месиво из яиц на кусочек хлеба. — Итак, мне нужно собрать печати, да?
— Если сможешь.
— Я смогу, Мардохей, смогу. Потребуется время, но я смогу, — на изуродованном лице появилась саркастическая тайная улыбка, такая же тайная, как и его планы относительно драгоценностей Ковенанта. Вавассор Деворакс готовился к войне.
Сэр Гренвиль Кони скулил от боли.
— Сэр Гренвиль! Тихо! Я прошу вас, сэр, тихо! — доктор прижимал ланцет и наблюдал, как кровь течет в серебряную чашу. Во время кровопускания у богатых клиентов он всегда использовал серебряную чашу, это показывало, что даже во время болезни они получали самое лучшее обслуживание. Доктор Чендлер покачал головой. — Густая, сэр Гренвиль, очень густая.