— Нет!
Он откинулся назад, и его голос опять стал дружеским.
— Моя дорогая, дорогая Доркас! Что такое? Не в том ли дело, что вы желаете состроить с братом Скэммеллом зверя с двумя спинами? Вот что! — он засмеялся. — А я вижу вас такими счастливыми в вашей спальне. — Голос стал громче, тверже, и пугал её живописным и гротескным описанием как Скэмелл будет возвышаться над ней. Она старалась заткнуть уши, трясла головой, стонала, но Голос безжалостно описывал её непристойное и потное будущее. Он насмехался над ней, называя это «любовью», и его слова рисовали картину гораздо худшую, чем её воображение, когда Скэммелл карабкался на неё, как бык, возвышавшийся над коровой. Она была вся в слезах, когда он закончил. Он наблюдал за её слезами, подождал, когда стихнут рыдания.
— Вы хотите избежать этого, Доркас?
— Да!
— Тогда отдайте мне печать.
— У меня её нет!
— Тогда вы выйдете замуж за мистера Скэммелла.
— Нет! — крикнула она, наполовину рыдая, наполовину протестуя.
Сэр Гренвиль Кони проницательно посмотрел на неё.
— Ещё один шанс, Доскас, только один. Вы даете мне печать святого Матфея, а я даю вам сто фунтов, да, сто фунтов! Достаточно, чтобы вам прожить, дитя, пока вы не найдёте кого-нибудь, кто будет привлекать вас больше, чем мистер Скэммелл.
— Нет! — она едва слышала, образ, который он вложил ей в голову, заслонял все слова, но теперь она не осмелится показать ему, что лгала. Он задаст ей другие вопросы, может даже накажет, как наказывал отец, и поэтому держалась за свою ложь
— У меня нет печати!
— Тогда выйдете замуж за мистера Скэммелла.
— Нет, не выйду!
Теперь она оправилась, желая сопротивляться хотя бы словами.
Он засмеялся, широко открытый рот обнажил потемневшие зубы.
— О, но вы выйдете, Доркас, выйдете! Я же юрист, вы помните? Я могу многое сделать, дитя, и даже канцелярский суд передвигается с непривычной скоростью, когда звонит сэр Гренвиль Кони, — он широко улыбнулся, а его левая рука двинулась, нет, не к пирогу, а к листу бумаги, который он держал над столом. Она видела текст, написанный чёрными чернилами, и большую красную печать внизу.
— Мне сказать вам, что это? Это документ, законный документ и я потрудился взять его сегодня утром. Я знал, что вы придёте ко мне, Доркас, и рассказал суду о вашей помолвке. Ах! Какая помолвка! Сирота, ещё нет двадцати одного года, одна, вдали от дома, и суд был тронут. Да! Искренне тронут. Вам нужен защитник, сказал я, как и ваш брат, и знаете, Доркас, теперь вы оба под опекунством суда, — он засмеялся. — Ваш брат, кажется, достаточно счастлив, и я уверен, вы тоже будете. Вы под опекой суда и я, Гренвиль Кони, ваш опекун. Ваше будущее, дитя, полностью в моих умелых руках, — он положил бумагу на стол, в триумфе откинулся назад и засмеялся.
Ошеломленная, она слушала, все её мечты рушились. Она смотрела на белое круглое лицо, расколотое на две половины смеющимся ртом, слезы застилали глаза, и услышала, как он позвонил секретарю.
— Джон! Открой дверь, Джон!
На лице Кони проступило веселое предвкушение.
— Входите! Входите! Все входите!
Внезапно комната заполнилась людьми, на неё с любопытством и с неприязнью уставились лица, она потрясла головой, как будто хотела избавиться он ночного кошмара.
— Нет!
— Но да! — теперь Кони встал. — Полагаю, вы встречали Томаса Гримметта. Это мой начальник караула и преданный слуга, — именно этот мужчина прижимал её к стене конюшни в Уирлаттоне, пихал своё колено между её ног, с вожделением косился на неё. Широкое лицо со сломанным носом багровело от бурлящих в нём чувств.
Голос Кони был безжалостен.
— Ваш драгоценный братец, Эбенизер. Такой прекрасный молодой человек! Я предложил ему работу. А Хозяйка! Верная Хозяйка, как вам приятно, что этот заблудившийся цыпленок нашёлся.
Казалось, что злобная Хозяйка готова плюнуть в Смолевку. Эбенизер смотрел с презрением.
Кони засмеялся.
— А, брат Скэммелл! Привет! Твоя невеста, возродившаяся! Какая радость в практике законодательства!
Сэмюэл Скэммелл улыбнулся Смолевке, волосы коротко острижены по кругу, и она почувствовала, как огромные клещи закона, долга, религии и наказания близко подбираются к её душе. Её надежды, её любовь, её свобода, все исчезало, даже свет стал меркнуть над рекой. Она поникла, заплакала, и слезы закапали на прекрасный серебристо струящийся плащ.
Сэр Гренвиль сочувственно хмыкнул.
— А! Видите, как она тронута. Она плачет. Нет ли большей радости на небесах, чем раскаяние грешника?