А также Преподобный Джеймс Болсби был пьяницей.
Именно это обстоятельство, а не любое желание свидетельствовать Богу вызвало прозвище «Мистер Умеренность». С этим прозвищем Мистер Умеренность Болсби, жил уже два года. Его пьянство, кроме того что обеспечило новым именем, снабжало его моментами счастья, которыми он наслаждался. Равным образом он испытывал моменты огромного отчаяния, но каждое новое утро приносило удовольствие, подаренное элем.
Но так было не всегда. Раньше он был известен как проповедник огня и осуждения, человек, который мог вызвать на ближайших скамьях истерию и распространить её на всю церковь. Он специализировался на проповедях об адском огне и прославился в ряде церковных приходов как человек, который мог заставить грешников из пабов искренне покаяться. Он проповедовал против пьянства, но все же враг штурмовал и разбил его цитадель. Мистер Умеренность Болсби больше не проповедовал.
Но даже будучи конченым человеком, сломанным пьяницей в конце своего четвертого десятка, Мистер Умеренность Болсби имел своё место в обществе. Он всегда приспосабливался, всегда был готов урезать паруса своей веры в зависимости от преобладающего ветра теологической моды; таким образом, когда Лод стал верховным архиепископом и потребовал от церковных служб копировать ненавистные папистские обряды, Мистер Умеренность первый украсил алтарь покрывалом и осветил свечами клирос. Когда он увидел, что просчитался и что тропинка на небеса лежит в более простой пуританской службе, он не постеснялся изменить свои взгляды. Не для него было скрыто менять или медленно сворачивать ритуалы. Он разрекламировал свою перемену верности. Он пригласил пуритан свидетельствовать разрушение его цветистого алтаря, сжигание алтарных решеток и уничтожение украшенных облачений. Он прочитал проповедь, в которой приравнял своё просвещение с обращением святого Павла, и таким образом за всего одну службу стал обожаемым пуританской фракцией как очевидца их истины.
Эту приспособляемость он перенес на своё падение и позор. Тесное переплетение церкви и государства привело к тому, что юристам, таким как сэр Гренвиль, часто требовались старательные священники, чтобы добавить разрешение Господа к своим собственным. Болсби был как раз таким священником.
Болсби теперь жил в Спитлфилдз, в жалкой комнатке, где Томас Гримметт, после того как благополучно доставил Смолевку в дом Скэммелла, нашёл священника пьяным. Гримметт перенес Болсби вниз.
— Оставьте меня, добрый сэр! Я священник! Священник!
— Я знаю, что ты чёртов священник. Держись, Мистер Умеренность! — Гримметт взял ведро с грязной водой и плеснул на взлохмаченного человека. — Трезвей давай, скотина!
Болсби застонал. Он качался взад — вперёд, несчастный и мокрый.
— О Боже!
Гримметт присел рядом на корточки.
— Ты когда последний раз ел, Мистер Умеренность?
— О Господи!
— Жалкая скотина. У тебя венчание, ваше преподобие. Понимаешь? Венчание.
— Я хочу есть.
— Поешь потом. А теперь захвати свою книгу, Мистер Умеренность. Мы уходим.
Гримметт помог священнику найти свою старую сутану, замызганный наплечник и молитвенник, и почти вынес священника в переулок, ведущий в Бишопсгейт. Остановился у первого прилавка с пирогами и впихнул в Болсби два пирожка с мясом, затем заправил его рюмкой рома.
— Ну, ваша святость. Вспомнил меня теперь?
Мистер Умеренность улыбнулся.
— Ты Томас, что ли, да?
— Именно так, ваше преподобие. Человек сэра Гренвиля.
— А, славный сэр Гренвиль. Он в добром здравии?
— Ты знаешь, преподобный, сэр Гренвиль не бывает в плохом здравии. А теперь идем. У нас есть работа.
Болсби с надеждой посмотрел на сумку с бутылками, которую нес Гримметт.
— Вы хотите сделать меня свидетелем? Да?
— Я уже сказал тебе, Мистер Умеренность, про чёртову свадьбу. Двигайся!
— Свадьба! Как приятно! Я люблю свадьбы. Веди, добрый Томас, веди.
Тоби Лазендер заскучал. В переулке было тоскливо. Спустя час он прошёл до Стрэнда, убеждая себя, что Смолевка может выйти через переднюю дверь дома Кони, но там никого не было кроме стражника, прислонившегося к кирпичной арке. Тоби вернулся в переулок, дошёл до самого конца, где булыжная мостовая переходила в вонючий и грязный спуск к реке. Стена, ограждающая сад Кони, заходила далеко в воду, и не было никакой возможности обойти её. Он вернулся к крыльцу, прислонился к противоположной стене у начал разглядывать простой невыразительный дом Кони. Он должен ждать. Скоро, успокаивал он себя, очень скоро Смолевка выйдет из этой двери и они будут вместе.