— Христианин — это тот, кто принимает Иисуса своим Господом, кто следует Его заповедям.
— И которые должны любить друг друга и относиться к другим так, как хотели бы, чтобы они относились к вам! — она рассмеялась ему в лицо. — Именно так ты делаешь? Принуждаешь меня к себе, так ты следуешь Его заповедям?
Он нетерпеливо покачал головой.
— Нет, нет, нет. Если человек выбран Господом, Доркас, если человек силён в Господе, то его долг, да, долг вести других. Никто не говорил, что быть христианином легко, Доркас, но мы должны быть пастухами стада. Мы должны вести их.
На её лице проступило презрение.
— И я одна из них? Это меня нужно вести?
Он кивнул, страстно желая, чтобы она поняла.
— Женщины слабы, Доркас, в них больше плоти, чем духа. И путь женщины легче, потому что лежит через послушание. Если ты подчинишь себя послушанию, тогда у тебя не будет неприятностей. Я пришёл к тебе, Доркас, только в духе Божьем, в желании вести тебя по благочестивой дорожке. И с молитвой тебе следует подчиниться, Доркас, зная, что это Его воля.
Она наклонилась над столом, и он отпрянул от гнева на её лице. Её слова хлестнули его.
— Подчинение! Послушание! Это все, что ты знаешь. Наказание, ненависть, вот твоя религия. Если бы Христос вернулся сейчас, ты знаешь, что бы ты делал? Ты бежал бы за молотком и гвоздями и звал кого-нибудь сооружать крест, — она выпрямилась. — Ты женишься на мне не из-за христианского долга, Сэмюэл Скэммелл. Ты женишься на мне, потому что это сделает тебя богатым, и потому что ты хочешь это! — она раздвинула края плаща, выставляя своё строго одетое тело. Она плюнула на его религиозные трактаты. — Ради своей жадности, и ради своей похоти.
Злость закипела в нём, злость, подпитанная воспоминаниями как его собственная мать обращалась с ним. Хозяйка была права. Её нужно бить. Его унизили в его собственном доме, и он не должен прощать этого. Злость придала ему смелости, трясущимися руками он стал вытаскивать ремень и из него вырвались слова:
— Ты богохульница, женщина! Грешница! Но ты будешь спасена. Будешь! — ремень повис, освободившись, а для Смолевки выглядело так, как будто отец вместе с деньгами переложил на плечи Скэммелла свою власть. Держа ремень в правой руке, Скэммелл щелкнул им, бессвязно пузырясь от своей злости, и затем растянулся, чтобы хлестнуть её через стол.
Она схватилась за край стола и с силой, которую даже не подозревала в себе, подняла его и продолжала поднимать, так что свеча и трактаты, лежащие на нем, заскользили в его сторону, свет затрепетал, и во внезапной темноте стол рухнул, ударив всем своим весом по ноге Скэммелла.
Он заревел как неповоротливый кастрированный теленок, вопли перешли в жалобное скуление. В дверь застучали.
— Хозяин! Хозяин! — это была Хозяйка.
— Господи! Моя нога! Она сломана!
Смолевка оставалась неподвижна.
— Хозяин! Хозяин! — закричала Хозяйка.
— Иду! — Скэммелл на ощупь двигался в темноте, снова хныкая, когда спотыкался и затем нащупал дверь.
Он открыл её с лицом, перекошенным от боли, согнувшись, и натолкнулся на свечу, которую держала Хозяйка.
— У меня сломана нога!
— Это неважно, сэр, — хозяйка смотрела мимо него на Смолевку, на её лице было торжество.
— Священник прибыл, хозяин. Книги и все прочее.
Скэммелл наполовину выпрямился, повернулся взглянуть на Смолевку, затем обратно на Хозяйку.
— Священник?
— Да, хозяин. Для вашей свадьбы, — она посмотрела на Смолевку, улыбаясь с мстительным удовольствием. — Для свадьбы Доркас. Счастливая ночка.
В холле звучали голоса. Смолевка покачала головой.
— Нет!
— Да, — Хозяйка вошла в комнату, поставила на полку свечу. — Идите, хозяин, готовьтесь. Я останусь с Доркас. Проблем не будет.
День Смолевки начался в солнечном свете любви с Тоби, планируя будущую жизнь в любви, а теперь она очутилась в полнейшей темноте и этой ночью она станет невестой. Невестой Скэммелла.
Дважды Тоби пытался уйти из Булл Инн Корт и дважды в узком переулке видел пикеты солдат. Они слонялись по кварталу, голоса эхом отдавались от высоких стен, и обыскивали дома, тыкая длинными копьями под кроватями или в тёмные углы потолков и чердаков.
Наступила ночь. Он мучился, потому что надо было бежать, а он был в западне. Миссис Свон могла выполнить любое его поручение, но она не могла провести его мимо солдат, поэтому он выжидал. Он молился, безнадёжно, беспомощно, и страдал, воображая себе судьбу Смолевки.