— Тебе нравится, дитя?
— Да.
— Почему? — вопрос был сложным.
Смолевка не знала, что сказать. Она была несведуща в таких вещах и никогда не видела таких лепных украшений. На мгновение она вспомнила огромную картину в комнате сэра Гренвиля, обнажённого юноши, склонившегося над озером, но эта роспись была другой. В картине сэра Гренвиля было что-то зловещее. А эти обнажённые шалуны были совершенно невинны и радостны.
— Итак?
Смолевка указала на женщину в колеснице:
— Это вы?
И снова леди Маргарет была довольна.
— Конечно, это я. Итальянский живописец написал это как комплимент. С моей фигурой он угадал, и угадал замечательно, — леди Маргарет сделала сама себе комплимент. Фигура в колеснице была великолепна. — Ты знаешь, кого она изображает?
— Нет, леди Маргарет.
— Диану-охотницу.
Смолевка улыбнулась.
— Ей поклонялись в Эфесе.
— Конечно, — недовольно согласилась леди Маргарет. — Я забыла, что ты разбираешься в Писаниях. А разве обнажённость не шокирует тебя?
— Нет, леди Маргарет.
— Хорошо. Ханжество не является атрибутом божественности, — леди Маргарет говорила так, как будто она была причастна к божественным тайнам. — Итак, ты ничего не знаешь, ужасно одеваешься, но любишь моего сына. Любишь?
Смолевка в смущении кивнула.
— Да, леди Маргарет.
— И ещё Джордж рассказал мне какую-то бессмыслицу о десяти тысяч фунтах в год. Это бессмыслица?
— Я не знаю.
— Ну хорошо, расскажи мне.
Смолевка рассказала историю печати, про встречу с сэром Гренвиллом Кони, о письме, найденном в потайном ящике отцовского сундука. Вначале она колебалась, но вскоре забыла о своём волнении и нашла в леди Маргарет удивительно внимательного слушателя. Пожилая женщина презрительно фыркнула, когда услышала имя сэра Гренвиля.
— Король лягушек? Малыш Гренвиль! Я знаю его. Его отец был сапожником в Шордич.
Она потребовала показать печать и с нетерпением ждала, когда Смолевка снимет её с шеи.
— Дай мне её. А! Венецианская!
— Венецианская?
— Это же явно, видишь? Посмотри на мастерство. Никакой лондонский болван не сделает так. Она раскручивается, ты сказала? — она была очарована крошечным распятием. — Это же католический крест!
— Что это, леди Маргарет?
— Тайное распятие, дитя. Католики носили его, когда их религия не признавалась законом, распятие прятали под видом драгоценности. Просто очаровательное. У сэра Гренвиля такое же?
— Нет, — Смолевка описала серебряную фигурку обнажённой женщины, и леди Маргарет громко рассмеялась.
— Обнаженная женщина!
— Да, леди Маргарет.
Леди Маргарет все ещё улыбалась.
— Как-то особенно не соответствует. Сэр Гренвиль понятия не имеет, что делать с обнажённой женщиной, если и закатится на какую-нибудь в своей постели. Нет, дитя. Интересы сэра Гренивлла лежат совсем в другой стороне. Ему нравится, чтобы обнажённая плоть была мужской, — она посмотрела на Смолевку и нахмурилась. — Ты не представляешь, о чем я говорю, да?
— Нет.
— Какая невинность. Я думала, что с появлением первородного греха её уже не существует. Дитя, ты знаешь о Содоме и Гоморре?
— Да.
— Ну вот, сэр Гренвиль был бы счастлив стать королём-лягушкой в Содоме, милая. Я все тебе объясню, когда ты будешь готова, — она соединила две половинки печати и отдала Смолевке. — Держи. Храни её. Джордж не поверил тебе, но порой он бывает слишком глуповат. Я не сомневаюсь, что когда-нибудь его принципы рухнут вместе с черепицей старой крыши.
И только теперь Смолевка уловила запах успеха. Это не из-за десяти тысяч фунтов, каждый из них хороший повод, чтобы смотреть сквозь пальцы на её рождение и воспитание; она наслаждалась обществом леди Маргарет и чувствовала взаимность с её стороны. Она заметила, когда леди Маргарет внезапно обратилась к ней «милая», хотя как будто сама леди Маргарет не обратила на это внимание.
Пожилая женщина, нахмурившись, глядела на неё.
— Ты, действительно, не знаешь, должны ли эти деньги быть твоими?
— Нет.
— Звучит правдиво. Говоришь, девственница?
— Да.
— Обещаешь мне?
Смолевка улыбнулась.
— Да.
— Это важно, дитя. Господи, ты не осознаешь насколько это важно?
Смолевка пожала плечами.
— Ради свадьбы?
— Ради свадьбы! — леди Маргарет презрительно фыркнула.