Она поискала глазами сэра Джорджа и леди Маргарет, в этой толпе незнакомцев ей нужны были союзники, и возле одного из больших каминов рядом с особыми гостями увидела их.
Она начала спускаться по широким натертым ступенькам и остановилась.
Домой приехал Тоби.
Он стоял возле камина все ещё в дорожном костюме, в длинных сапогах, перемазанных до колен, и пил из большой кружки горячий глинтвейн. Не веря своим глазам, он в изумлении уставился на девушку, спускающуюся по лестнице, на девушку, которая, казалось, в свете огня сверкала и сияла, на девушку изумительной красоты, чье лицо внезапно наполнилось радостью, и только когда мать похлопала его по плечу, понял, что неудержимо улыбается.
— Тоби, не смотри так пристально, это невежливо.
— Да, мама.
Он продолжал смотреть на Смолевку. Леди Маргарет, которая и устроила этот сюрприз, посмотрела тоже. Небольшая улыбка появилась на её лице.
— Я хорошо с ней поработала, не находишь?
— Да, мама, — он почувствовал, как у него перехватило в горле, в теле забурлила кровь. Она была великолепна, а красота почти пугающая.
Сэр Джордж перевёл взгляд со Смолевки на сына, потом опять на Смолевку, потом на жену. Он незаметно пожал плечами и заметил на лице леди Маргарет вспышку изумления. Она поняла, они оба поняли, что ничего не изменить. Эти месяцы в Оксфорде не вылечили Тоби, так же как и Смолевку. Сэр Джордж почувствовал, что ему придётся сдаться. Только геенна огненная могла разлучить эту пару.
14
Этому Рождеству Лондон не радовался. Король захватил Ньюкасл, а это означало, что угля будет катастрофически не хватать, и хотя союзники Парламента, шотландцы, сколько могли угля присылали, он стал не доступен для большинства горожан. Даже когда в королевских парках срубили все деревья на дрова, и поленья распределили по улицам города, миллионы жителей в лондонских кварталах мучительно замерзали. Нигде в округе не было достаточно угля и древесины, и поэтому люди закутывались во всё, что у них было, заматывали лица от пронизывающего ветра и смотрели, как под Лондонским мостом медленно замерзает Темза. Наступала длинная, суровая зима.
Рождество внесло бы яркую искру в эту безрадостную, промозглую зиму, но Парламент в своей неизменной мудрости Рождество отменил.
Виноваты были шотландцы, новые союзники Парламента. Рьяные мужчины из Эдинбурга и продуваемых домов севера объявили Рождество дикой мерзостью, языческим праздником, искусственно навязанным христианству, и шотландцы, все ярые пресвитериане, заявили, что в мире, в совершенстве созданном по святым правилам, не должно быть Рождества. Стремясь ублажить новых союзников, чьи армии, хоть пока ещё ничего не добились, но вполне могли положить начало великому Судному дню, Палата Общин, после голосования в Парламенте, склонила лбы перед шотландскими священнослужителями и объявила об отмене Рождества. Отмечать Рождество было теперь не только грехом, но и преступлением. И в действительности, до наступления Судного дня осталось недолго.
Лондон, город, сочувствующий Парламенту, заполоненный пуританами всех классов, казалось, не радовался этому решению. Парламент объявил рождественский день обычным рабочим днём, конторы должны работать, а магазины продавать остатки того, что у них было, лодочники курсировать ради работы там, где позволяло отсутствие льда. Приказ Парламента оказался напрасным. Нельзя так легко отменить Рождество, даже с помощью страстных выступлений шотландских священников, которые принесли свет правды со своей холодной родины. Лондон настаивал на рождестве, языческий он или нет, но празднование было нерешительным, с подавленным настроением. Пресвитериане бесстрастно игнорировали нарушение запрета и утешались, что набожность придёт в своё время.
Сэр Гренвиль Кони на людях поддерживал пресвитерианскую веру. Большая часть членов Палаты Общин так делала, но сэр Гренвиль не позволил бы политическому пресвитерианизму помешать ему праздновать Рождество. В сам день Рождества он выполнил обязательное появление в Вестминстере, нахмурившись при виде закрытых магазинов и открытых пивных пабов, вернулся домой на Стрэнд, где в мраморном камине под незакрытой ставнями картиной обнажённого Нарцисса пылал огромный огонь. Для того случая сэр Гренвиль припас лебедя, даже уже зажаренного, но рождественское пиршество он начал с гуся и поросенка. Он объедался весь день, запивая деликатесы своим любимым кларетом, и ни разу его желудок не возмущался. Даже когда был вынужден распустить верх своих бриджей, возясь со шнурками, соединявшими их с жилетом, желудок его молчал. Он чувствовал, как огромные пузырьки воздуха рвутся наверх, разрывая горло, но это было привычно и не вызывало боли. При появлении на столе, стоящем возле камина, зажаренного лебедя, начиненного фаршем, он потёр руками от удовольствия.