Часть 1 Глава 1.
Я очнулся на улице. Резкий, пронизывающий холод, обжигающий даже кости, как ледяное пламя, заставил меня прийти в себя. Я лежал на чем-то мягком, словно меня аккуратно завернули и вынесли. Медленно, с трудом, заставил тело повиноваться, поднялся. Вокруг не было ничего, что бы напоминало приют – ни знакомых стен, ни деревьев во дворе. Просто какая-то улица. Темная, пустынная, с редкими фонарями, бросающими тусклые пятна света на мокрый асфальт. Я медленно поднялся с подстилки, на которой лежал, и заметил под собой смятую записку. Поднял её, развернул дрожащими пальцами. Почерк был узнаваем – небрежный, угловатый, с характерными завитушками. Слова были прямыми, как удар. «Единственное полезное, что ты можешь сделать для Джека – исчезнуть из этого приюта. Немедленно и навсегда. Если ты посмеешь вернуться сюда, я тебя лично четвёртую, медленно и с удовольствием, и я не шучу. Скажи, своему приятелю, когда его увидишь, что с него пачка самых дорогих сигарет. За моральный ущерб.» Подпись была краткой, но не оставляющей сомнений в личности отправителя. Буба. Это он. Это он написал эту записку, это он вышвырнул меня из приюта, спас от... от чего? От того, что должно было случиться? От Рентгена? От чего-то ещё? С одной стороны, он помог мне. Вырвал из опасности, о которой я, возможно, и не подозревал. С другой стороны... Беттина. Моя маленькая Бетт. Я обещал ей. Обещал не оставлять её. Никогда. Пусть что хочет делает со мной, пусть четвертует, рубит на куски – но я не должен оставлять её там, в этом проклятом месте, одну, особенно после того, что обещал ей. Моя совесть, моё слово – они были важнее любой угрозы, даже от такого человека, как Буба. Я уверенно шагнул в сторону, готовый вернуться, но тут же понял, что совершенно не знаю куда идти. Это была одна из безликих, промышленных улиц, коих в Берлине были десятки, если не сотни. Одинаковые здания, одинаковые фонари, ни единого узнаваемого ориентира. Я не знал, в какой стороне приют, в какой стороне центр города, где можно было бы найти знакомые места, знакомых людей. Меня трясло от холода так, что зубы стучали не переставая, выбивая дробь на гранитной мостовой. Если я пробуду на улице ещё хоть час, то обязательно что-нибудь отморожу себе – пальцы на руках или ногах, уши. Холод проникал под тонкую одежду, пробирался под кожу, добирался до самых костей. Оставалось только одно – найти себе хоть какое-то теплое место, где можно переждать эту чертову ночь. Собрать заначки, разбросанные по городу – те небольшие суммы денег, что я прятал на "черный день". Поесть. Одеть что-то кроме этой тряпки, что была на мне. И уж только потом, придя в себя, думать, как доставать Бетт из этого приютского ада. Она там одна. А я здесь. Я поднял накидку с земли – оказалось, меня завернули в старое, пропахшее дымом одеяло или плащ – и запахнувшись поплотнее, направился прямо по улице. Куда-нибудь да выйду. На какой-нибудь перекресток, на какую-нибудь площадь, где можно будет сориентироваться. Мысли роились в голове, сменяя друг друга, смешиваясь в болезненный клубок. Они были самыми разными, но в основном – о Джеке и Бетт. Я скучал по обоим. С Джеком... с Джеком было сложно. Он ушел. Его решение. Он поставил меня перед фактом, исчезнув без объяснений. Я скучал по нему, по его сумасшедшим идеям, по его теплу, по его... странностям, которые теперь, после всего, казались совсем не странностями. Но я понимал, что с этим ничего не поделать. Уход был его выбором, его путем. Но с Бетт... с Бетт было намного сложнее. Она ждала меня. Ждала у двери, ждала в приюте. И теперь, вероятно, думала, что я просто сбежал, оставил её, предал. Я сжал руки в кулаки, ногти впились в ладони. Дернул плечом, отмахиваясь от ужасного, липкого чувства вины, которое подползало ко мне, как змея, грозя задушить. Не время на сопли, Билл. Не время на слабость. Ты должен быть собранным. Сдержанным. Только так ты сможешь помочь ей. Я брел по улице, стараясь не обращать внимания на редких прохожих. А они смотрели. Смотрели на меня своими жалостливыми, любопытными взглядами, которые я ненавидел всем сердцем. Смотрели, как на бездомного котёнка, которого вроде бы и жалко, но домой не принесешь. Так и хотелось остановиться, развернуться и крикнуть им в лицо: «Какого хера вы смотрите на меня?! Вы видели, что там?! Вы знаете, через что я прошел?!». Но слова застряли в горле. Я просто шел дальше, укутавшись в пропахшую дымом накидку, чувствуя себя чужим в этом обычном, мирном мире, неся в себе кошмар, которого никто из этих людей, к счастью, не видел. Улица тянулась вперед, прямая, безликая, теряющаяся в тусклом свете редких газовых фонарей. Их желтоватые, дрожащие языки пламени отбрасывали длинные, косые тени от столбов и редких деревьев, создавая зыбкую, неуютную мозаику на мокром, местами покрытом тонкой коркой льда асфальте и грубой булыжной мостовой. По обе стороны высились мрачные, однообразные здания – глухие стены складов, фасады небольших фабрик или мастерских. Кирпич, темный и влажный от ночного мороза, казался почти черным. Окна, если они и были, располагались высоко и были темными, слепыми, не пропускающими ни единого лучика света. В некоторых стенах угадывались очертания массивных, железных ворот, плотно закрытых, за которыми скрывалась неведомая, спящая жизнь промышленных районов. Воздух был плотным, пронизанным острым, кристальным холодом. Небо над головой, если его вообще можно было разглядеть сквозь городскую дымку, казалось чернильно-черным. В нём мерцали, едва пробиваясь сквозь завесу влажного воздуха и индустриального смога, лишь самые яркие звезды, холодные и далекие. Запахи, висящие в воздухе, были резкими – кислый привкус сырости и мороза смешивался с тонким, едким ароматом угля, что тлел в печах далеких домов или фабрик. Иногда накатывала волна запаха машинного масла или чего-то химического, острого и незнакомого. Звуки большого города доносились издалека, приглушенные расстоянием и плотностью зимнего воздуха. Низкий, непрерывный гул, шелест колес, отдаленный стук молотов – всё это сливалось в единый, монотонный фон. На переднем плане были только звуки самой улицы: редкий скрип колес запоздалой повозки или редкое фырканье двигателя автомобиля, цоканье подкованных копыт по мостовой, иногда – тихий плеск воды, капающей с водосточных труб, обмерзающей на лету. Каждый звук казался подчеркнуто одиноким в этой пустынной тишине окраины. Улица, казалось, лишена была жизни, была лишь функцией, дорогой, связывающей точки, а не местом, где обитают люди. Ни одного кафе с теплым светом в окнах, ни одной лавки, ни одного признака уюта или гостеприимства. Просто дорога, стены, фонари, холод и тишина, нарушаемая лишь случайными отголосками далекого, незнакомого города, к центру которого я брел, надеясь найти хоть одну знакомую дорогу в этом лабиринте из камня, льда и тьмы. Я брел дальше по этой безликой артерии города, каждый шаг отдавался глухим ударом в окаменевших от холода ногах. Мороз не ослабевал, впиваясь в меня ледяными иглами. Казалось, эта улица будет длиться вечно, петляя в лабиринте одинаковых стен и слепых окон, не выводя никуда, кроме самого себя. Надежда найти хоть один знакомый ориентир таяла так же быстро, как мое тепло. Но затем, когда монотонность зданий уже начала давить на разум, а впереди маячила лишь очередная гряда мрачных фасадов, я заметил изменение. Улица, до сих пор упрямо прямая, сделала едва заметный изгиб. И на этом изгибе, где свет фонарей падал чуть иначе, я увидел... нечто другое. Здания стали ниже, с более выраженными крышами и даже, кажется, с окнами на нижних этажах, откуда пробивалось мягкое, теплое свечение. Количество газовых фонарей увеличилось, и их желтоватый свет ложился на мостовую не отдельными пятнами, а более сплошной полосой. И тогда, чуть дальше по этой изменившейся улице, я увидел то, что заставило сердце сжаться от неожиданного облегчения. На углу, там, где улица, казалось, вливалась в более широкую площадь или проспект, виднелось очертание знакомого здания. Не его само, а его вывеску – тускло освещенную надпись над дверью, которая, однако, была для меня маяком в этом море равнодушия. Я напряг зрение, пробиваясь сквозь морозную дымку и усталость. Да. Это было оно. Ориентир, что указывал путь к центру, к знакомым местам, к жизни, что текла иначе, чем в промышленных закоулках. Мгновенно решение оформилось, ясная цель в этом хаосе ощущений. Бар "У Фрица". Не самое респектабельное место, но знакомое. Место, где можно было найти тепло. Тепло человеческого присутствия, пусть и грубоватого. Место, где за пару монет можно было согреть руки о кружку чего-то горячего, отвести взгляд от ужасов последних часов и собрать мысли, прежде чем думать, что делать дальше. Мысль о теплой, прокуренной атмосфере, о запахе пива и готовящейся еды, о гуле голосов – всё это было таким резким контрастом с холодной тишиной и смрадом приюта, что казалось почти недостижимым раем. Я увереннее шагнул к этому ориентиру. Каждый шаг теперь был продвижением к цели. Улица менялась. Появились небольшие лавки с темными витринами, жилые дома с задернутыми шторами, из-за которых иногда пробивались слабые отблески домашнего света. Звуки города стали громче – различимый шум конных экипажей, фырканье двигателей, приглушенные голоса, стук каблуков по мостовой. Запахи тоже изменились – к запаху угля и мор