сли это вообще можно было назвать городком, Булли знала каждая собака. Его особняк стоял на холме, обнесенный высоким забором, и в тот вечер оттуда неслось веселье. Звуки музыки, смех, пьяные голоса – у Булли был праздник, и дом гудел, словно растревоженный улей. Я подошел к воротам, весь в пыли и ярости, полный решимости войти и спросить. Конечно, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо это было. Сбежав с плантации, я мог просто исчезнуть. У Булли было столько рабов, что вряд ли бы он заметил отсутствие одного. Но, видимо, Ворон тогда соображал быстрее меня. Он гостевал у Булли. Видать, вышел прогуляться по саду, подальше от шума и пьяных физиономий, потому что я наткнулся на него почти сразу, у самой ограды. Он стоял, глядя куда-то вдаль, казался каким-то… невесомым, что ли. Тонкий, высокий. Увидев его, я решил: важный гость. Идеальный заложник. Я бросился на него. Хотел скрутить, взять в оборот. Но… — Анаконда усмехнулся уголком губ, усмешка была горькой. — То ли сказался мой голод, годы недоедания, которые сделали меня хоть и жилистым, но легким, то ли он лишь прикрывался дрищом… но он скрутил меня. В одно мгновение. Его руки были быстрыми и сильными, стальными тисками. Я даже понять ничего не успел, как оказался прижатым к земле. Я не сопротивлялся. Не видел смысла. Что мне было терять? Жизнь? Она и так ничего не стоила. Убьет, так убьет, какая разница. Я объяснил ему свое положение. Всю историю. Коротко, сбивчиво, но правдиво. Рассказал про отца, про мать, про братишку, про плантацию, про обман. Но вместо того, чтобы прикончить меня или позвать охрану, он оттащил меня в ближайшие кусты – колючие, пахнущие землей и травами – и велел ждать. Просто ждать. А сам… сам пошел обратно в дом. Время потянулось бесконечно. Я сидел в кустах, прислушиваясь к каждому шороху, к звукам с улицы, к музыке из дома. Через пару минут… нет, может быть, чуть дольше, из дома вышел молодой человек. Он не был похож на гостей Булли. Двигался быстро, целеустремленно. Он назвался Роем. Подойдя ко мне, он бросил на землю сверток с одеждой – чистой, мягкой, совсем не такой, к какой я привык. И протянул ключи от машины. Сказал просто: "Жди там". И указал на старый автомобиль, припаркованный чуть дальше по улице. Я ждал. Переоделся – одежда сидела не идеально, но была не моей грязной, пропахшей табаком ветошью. Я смотрел на себя в отражение окон: незнакомое лицо. Никто на плантации не знал меня в лицо по-настоящему, а с новой одеждой я уж точно не был похож на бродягу или сбежавшего раба. Я не был похож на родителей, их фотографии я видел всего пару раз. Единственное, что могло меня выдать – это моя худоба. Кости, обтянутые кожей. Но если у Булли был праздник, значит, пили все. Охрана, прислуга… все были расслаблены, пьяны. Я старался не поднимать головы, не смотреть никому в глаза, сидел в машине, сгорбившись на пассажирском сиденье, сливаясь с тенью. Ворон и Рой покинули дом Булли ночью. Когда шум праздника начал стихать, а большинство гостей, видимо, разъехались или уснули. И, что самое удивительное, Булли вышел с ними. Втроем они стояли во дворе, под тусклым светом фонаря. Долго разговаривали. О чем – я не слышал. Словно заключали сделку. Потом они направились к машине. И Ворон, как ни в чем не бывало, подошел к водительской двери, распахнул ее и сказал мне: "Хочешь жить, сядешь за руль". Я не понимал ничего в машинах. Видел их пару раз издалека. Я затрясся, как… как та девчонка, которой никогда не был. Страх сковал меня. Но он повторил, уже чуть жестче: "Сядь". И я подчинился. Перебрался на водительское сиденье, не зная, что делать дальше. В этот момент подошел Рой. Он взглянул на меня, на мою панику, и, хмыкнув, просто толкнул меня на заднее сиденье. При этом он бросил через плечо Булли, который, пошатываясь, стоял рядом: "Булли, когда ты бухаешь, бухает вся твоя прислуга. И моя в том числе". Это была какая-то хитрая фраза, прикрытие. Мол, водитель пьян, я сам поведу. Булли лишь махнул рукой, кажется, даже не посмотрев в мою сторону. Так они вывезли меня. Просто сели в машину, и Рой погнал по ночным дорогам. Никто не остановил нас. Никто не спросил. Словно меня там и не было никогда. И потом… он привез меня сюда. — Анаконда закончил свой рассказ. Его голос стал тихим, но в нем звучала непоколебимая твердость. — Сюда. Дал мне второй шанс. Учил. Защищал. Я им… — он запнулся, ища правильное слово, — я им до смерти буду верен. Это мой долг. Долг, который я несу добровольно. Мы пересекли невидимую границу города. Уличные фонари остались позади, широкая дорога сузилась, превратившись в лесную трассу, окаймленную темным, плотным лесом. В свете фар мелькали стволы деревьев, уходящие в непроглядную чащу. Атмосфера в машине изменилась, став тихой и уединенной, резко контрастирующей с жестокой историей, которая только что прозвучала. Я провел ладонью по теплой голове Линдси, которая, словно чувствуя перемену в настроении, беспокойно задвигалась. Она снова лизнула мою коленку – влажно, тепло – и, устроившись поудобнее, продолжила спать. Я обнимал баночку с медом, её холодное стекло стало якорем в этой новой, странной реальности. Реальности, куда меня вез человек с тяжелым прошлым, к человеку, чья тень простиралась далеко, спасая жизни и требуя верности. Лесная дорога поглотила нас целиком, превратив мир за окнами в сплошную, стремительную зелено-коричневую ленту, подсвеченную лишь узкими конусами фар. Высокие, темные сосны бежали мимо, словно безмолвные часовые, их игольчатые лапы едва шевелились в ночном воздухе. Пространство внутри машины сжалось, стало уютным и герметичным, наполненным лишь тихим гулом двигателя, запахом старого салона и горьковатым шлейфом папиросного дыма, который оставил после себя Анаконда. Я еще крепче прижал к груди баночку с медом – она стала почти частью меня, символом этого неожиданного путешествия и странного долга. История Анаконды эхом звучала в голове, тяжелая и мрачная, как древняя легенда. И в попытке отстраниться от этой тяжести, я задал вопрос, который крутился на языке. — А как… как зовут Ворона? — спросил я. Анаконда чуть повернул голову, его лицо оставалось спокойным в полумраке. — Адам, — произнес он, и в этом имени чувствовалась какая-то непривычная твердость, контрастирующая с летящим прозвищем. — Адам Кесслер. Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая слова. — Его родители… некогда были очень знатными. В Пруссии. Известными. Имели… глубокие связи. В правительстве, при дворе, — его голос стал чуть тише, словно он говорил о чем-то запретном. — Но сам он… не любит говорить о своём прошлом. Особенно о родителях. Эта глава его жизни для него, словно книга, которую он навсегда захлопнул. Я кивнул, принимая эту информацию, еще одну крупицу тайны, связанную с человеком, к которому меня везли. Мой взгляд скользнул по дороге, утопающей в темноте. Тепло Линдси, привалившейся к моим ногам плотным, живым грузом, и остаточное тепло чая, который я пил перед отъездом, постепенно разливались по телу, убаюкивая. Веки начали тяжелеть, сознание становилось вязким, словно густой мед из баночки. Звуки дороги сливались в монотонный фон, и вскоре я почувствовал, как проваливаюсь в неглубокую, тревожную дрему, где образы плантации и соснового леса причудливо перемешивались. Меня вырвал из этого забытья звук. Сначала неопределенный, тихий, но постепенно он становился четче, ближе. Женский голос. Мягкий, мелодичный, словно сотканный из света и воздуха. — Ты один, что ли, Джим? — услышал я, и имя Анаконды, Джим, прозвучало непривычно, человечно. Голос принадлежал той, кого, очевидно, звали Клавдия. — Я думала, вы уже успели всё сделать и рано вернулись. Машина остановилась, мотор затих, погружая нас в абсолютную тишину леса, нарушаемую лишь шелестом деревьев и далеким уханьем совы. Дверь со стороны Анаконды распахнулась. — Нет, Клавдия, я привез к нам кое-кого, — ответил Анаконда вполголоса, его голос был низким, обволакивающим, словно он не хотел нарушить сон ребенка. — Только тихо. Он спит. Шорох шагов по гравию. Она поняла его распоряжение. Аккуратные, легкие шаги приближались к моей стороне машины. Я чувствовал её присутствие рядом, тонкий аромат, не похожий на запахи леса или табака, что-то цветочное, едва уловимое. Клавдия подошла на цыпочках, склонилась, заглядывая в темный салон сквозь стекло, а затем, видимо, через открытую дверь. И тут раздался звук, резко контрастирующий с её тихими движениями. Громкий, удивленный вдох, прерванный едва слышным "Ох!". Звук этот был мгновенно прикрыт ладонью, но он прозвучал, выдавая её потрясение. Видимо, её женская натура не была готова к тому, что она увидит – ребенка в старой машине, спящего после долгой дороги. — Какой бедняжка, — прошептала Клавдия. В её голосе теперь звучали явные нотки сострадания, и я уловил легкий, пленительный французский акцент, который делал её шепот похожим на ласковое дуновение ветра. Анаконда стоял рядом, его фигура едва угадывалась в темноте. — Его зовут Билл, — сказал он. — Ворон сказал, что ты… ты знаешь, что делать. — В его словах звучало полное доверие. — А я обратно поеду. Там ещё помочь надо. Дела. Дверь моей машины тихонько открылась. Легкая тень склонилась надо мной. Я почувствовал, как её рука – теплая, мягкая, невесомая – осторожно коснулась моих волос, провела по ним, словно поглаживая котенка. Это был жест такой нежности, такой неожиданной забо