— Он сказал Джиму, что ты знаешь, что делать, — продолжил я, вспоминая слова Анаконды. Вопрос вырвался сам собой, подгоняемый любопытством и легким страхом. — Что это значит? Вы… вы уже брали сюда детей? До меня? Лицо Клавдии стало чуть серьезнее, но глаза оставались мягкими. Она покачала головой. — Нет, малыш. Ты первый. — В ее словах не было жалости, лишь факт. — Но политика у Адама… Адама Кесслера, — она подчеркнула полное имя, словно отдавая дань уважения, — она заключается в том, чтобы… находить тех, кто потерян. Как ты. Беспризорных детей. Тех, у кого нет ничего и никого. И давать им шанс. Шанс на другую жизнь. На хорошую жизнь. — Она смотрела на меня так, словно видела не маленького, грязного мальчика, а кого-то совершенно другого. — Взамен на работу здесь. На базе. Работа в обмен на жизнь. Это было понятно. Привычно. Но звучало совсем иначе, чем рабство на плантации или выживание в приюте. — Ребёнок, который сюда попадает, — продолжала она, ее голос стал чуть более воодушевленным, словно она рассказывала о чем-то очень важном для себя, — он получит качественное образование. Лучшее. Учителя приходят сюда. Научат всему, что нужно. Я сама могу помочь с языками. И дальше… Адам обеспечит дальнейшее трудоустройство. А если кто-то решит, что это не его путь, что он хочет жить где-то еще… он может спокойно отсюда уйти. В любой момент. Никто не держит силой. Мои внутренние угли, тлевшие от воспоминаний о приюте – о его холодных стенах, безразличии воспитателей, постоянном голоде и страхе – вспыхнули с новой силой. — Приюты… — вырвалось у меня. — Они ужасны. До детей никому там нет дела, либо дети... Просто умирают. Клавдия кивнула, ее голубые глаза потемнели от сочувствия. — Я знаю, Билл. К великому сожалению, это так. Система сломана. И дети… дети их вовсе не интересуют. Но у ребенка… — она снова посмотрела мне в глаза, — должно быть детство. Настоящее. Насколько это возможно, здесь. Конечно, у нас ещё никого не было, как я уже сказала. Мы довольно молодая организация в этом смысле. Но я очень надеюсь, тебе здесь понравится. Она очертила план. Простой, понятный. — Сначала я должна была тебя накормить. Но раз это сделал Джим у Фрица, ничего страшного, — она улыбнулась, вспомнив, видимо, об Анаконде и его своеобразных методах. — Затем я отведу тебя в медкабинет. У нас есть свой доктор. Он осмотрит тебя. Проверит на наличие болезней. Убедится, что ты здоров. Потом мы снимем мерки для одежды – у тебя будет своя. И ты ляжешь спать. Отдохнешь. А когда отдохнешь, когда будешь готов… я приведу тебя к Адаму. И вы договоритесь. О будущих планах. О твоем месте здесь. Я протянул Клавдии пустое блюдце из-под булочки. Оно было легким, словно и не держало ничего. Я кивнул, принимая ее слова, ее план, ее заботу. — Какой ты молодец, Билл, — прошептала она, принимая блюдце. Она снова улыбнулась и, взяв меня за руку, повела дальше от входа, глубже в дом. Мы шли по длинному коридору. Пол был покрыт мягкими паласами с замысловатыми узорами, приглушавшими звук наших шагов. На стенах висели картины – неброские, но явно дорогие: портреты неизвестных людей, пейзажи, натюрморты. Я разглядывал их, пытаясь понять, какую историю они рассказывают, принадлежат ли они этому дому или были привезены сюда. Коридор казался бесконечным, ведущим в самое сердце этого скрытого в лесу особняка. — Ты одна содержишь этот дом в чистоте? — спросил я, оглядываясь на Клавдию. — И готовишь на всех? На всех, кто здесь живет? Она кивнула, ее светлые кудряшки слегка качнулись. — Да. Это моя работа. Я изумился. Дом казался огромным. И он сиял. Каждая поверхность была чистой, не было ни пылинки. Мебель блестела, пол был безупречным. — Как же ты… как ты всё успеваешь? Он же… он просто сияет! Она снова улыбнулась, на этот раз с легкой иронией в глазах. — Иногда мне помогает Линдси. Особенно когда у нас генеральная уборка. Она любит гонять пылинки. — Клавдия чуть пожала плечами, и кружево платья едва показалось из-под накидки. — А так это моя работа. Адам спас меня, Билл. Как и Джима. Как и многих других здесь. И это меньшее, что я могу для него сделать. Поддерживать этот дом в чистоте и уюте. Я вспомнил, как Анаконда говорил о своем долге. О верности до смерти. У каждого здесь, кажется, была своя история, своя причина быть преданным Адаму Кесслеру. — Тогда… — начал я, робко, — если он разрешит… я буду помогать тебе. С уборкой. Нас в приюте учили… заставляли. Но я умею. Так работа… она пройдет в два раза быстрее. Клавдия остановилась, посмотрела на меня с такой нежностью, что я почувствовал, как краснеют щеки. — Спасибо, Билл, — сказала она тихо. — Ты чудесный мальчик. Очень добрый. Я думаю, что Адам итак поставит тебя на домашние работы. Поскольку ты ещё слишком юн. Для основной. Мы подошли к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени были деревянные, широкие, слегка скрипели под ногами, добавляя дому живых звуков. Поднимаясь по ним, я задал следующий вопрос. — А какая основная работа? У всех остальных? Клавдия легко поднялась по ступеням, ее движения были грациозны. — Казино, — ответила она, словно это было самое обычное дело на свете. — У Адама есть несколько точек. По Пруссии. В больших городах. Они быстро стали известными. С хорошей репутацией. Туда ходят только… важные гости. Очень важные. Богатые. Она повернула в другой коридор на втором этаже. — Так вот, там… в казино… много работы. Всякие крупье. Швейцары. Лакеи. Вышибалы. Бармены. Пит-боссы, это те, кто следят за столами. Чип-раннеры, которые приносят фишки. Кассиры. Служба безопасности. И многие другие. Но весь этот персонал… он приходящий. У них есть своё жильё в городах. Мы шли дальше по коридору второго этажа, который был чуть светлее первого, с окнами, выходящими во двор. — А здесь… здесь, на базе… живут преимущественно те, кто работает непосредственно с Адамом. Коллекторы, например. Как Джим. И Сэм, — она улыбнулась. — С ним ты познакомишься позже. Он… своеобразный. Так же персонал, который ухаживает за подворьем. Садом, территорией. Охотник – он обеспечивает нас дичью, свежим мясом. Ну… и врач. Она остановилась перед одной из дверей, массивной, дубовой. — К нему, как раз, мы и пришли. Клавдия открыла дверь. Она оказалась тяжелой, деревянной, и отворилась с тихим, хорошо смазанным скрипом, пропуская нас в просторное, светлое помещение. Воздух здесь был другим – стерильным, чуть резковатым, с тонким запахом лекарств и спирта. Несмотря на аромат, кабинет не выглядел казенным или холодным. Стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет, на одном подоконнике стояли горшки с зелеными растениями, а на столе рядом с медицинскими инструментами лежали книги. За массивным деревянным столом, заваленным бумагами и какими-то склянками, сидела женщина. На ней был накрахмаленный белый халат, который делал ее строгой и внушительной. Мой взгляд остановился на ней, и из груди невольно вырвался удивленный шепот: — Женщина? — прозвучало это почти невольно, словно я увидел что-то невозможное. В моем мире, мире приюта и улиц, врачами были мужчины. Крепкие, часто грубые, с мозолистыми руками. Мысль о женщине-враче, да еще и здесь, на этой таинственной "базе", была непривычной. Клавдия, стоявшая рядом, наклонилась ко мне, ее шепот был быстрым и доверительным, но с легкой сталью в голосе: — Эмма – потомственный врач, Билл. Лучшая в своём деле. Поверь. Ее предки… они лечили еще саму Марию Антуанетту. Это старая, очень знатная линия медиков. — Она взглянула на меня с легким, но проницательн