— прошептала она, принимая блюдце. Она снова улыбнулась и, взяв меня за руку, повела дальше от входа, глубже в дом. Мы шли по длинному коридору. Пол был покрыт мягкими паласами с замысловатыми узорами, приглушавшими звук наших шагов. На стенах висели картины – неброские, но явно дорогие: портреты неизвестных людей, пейзажи, натюрморты. Я разглядывал их, пытаясь понять, какую историю они рассказывают, принадлежат ли они этому дому или были привезены сюда. Коридор казался бесконечным, ведущим в самое сердце этого скрытого в лесу особняка. — Ты одна содержишь этот дом в чистоте? — спросил я, оглядываясь на Клавдию. — И готовишь на всех? На всех, кто здесь живет? Она кивнула, ее светлые кудряшки слегка качнулись. — Да. Это моя работа. Я изумился. Дом казался огромным. И он сиял. Каждая поверхность была чистой, не было ни пылинки. Мебель блестела, пол был безупречным. — Как же ты… как ты всё успеваешь? Он же… он просто сияет! Она снова улыбнулась, на этот раз с легкой иронией в глазах. — Иногда мне помогает Линдси. Особенно когда у нас генеральная уборка. Она любит гонять пылинки. — Клавдия чуть пожала плечами, и кружево платья едва показалось из-под накидки. — А так это моя работа. Адам спас меня, Билл. Как и Джима. Как и многих других здесь. И это меньшее, что я могу для него сделать. Поддерживать этот дом в чистоте и уюте. Я вспомнил, как Анаконда говорил о своем долге. О верности до смерти. У каждого здесь, кажется, была своя история, своя причина быть преданным Адаму Кесслеру. — Тогда… — начал я, робко, — если он разрешит… я буду помогать тебе. С уборкой. Нас в приюте учили… заставляли. Но я умею. Так работа… она пройдет в два раза быстрее. Клавдия остановилась, посмотрела на меня с такой нежностью, что я почувствовал, как краснеют щеки. — Спасибо, Билл, — сказала она тихо. — Ты чудесный мальчик. Очень добрый. Я думаю, что Адам итак поставит тебя на домашние работы. Поскольку ты ещё слишком юн. Для основной. Мы подошли к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени были деревянные, широкие, слегка скрипели под ногами, добавляя дому живых звуков. Поднимаясь по ним, я задал следующий вопрос. — А какая основная работа? У всех остальных? Клавдия легко поднялась по ступеням, ее движения были грациозны. — Казино, — ответила она, словно это было самое обычное дело на свете. — У Адама есть несколько точек. По Пруссии. В больших городах. Они быстро стали известными. С хорошей репутацией. Туда ходят только… важные гости. Очень важные. Богатые. Она повернула в другой коридор на втором этаже. — Так вот, там… в казино… много работы. Всякие крупье. Швейцары. Лакеи. Вышибалы. Бармены. Пит-боссы, это те, кто следят за столами. Чип-раннеры, которые приносят фишки. Кассиры. Служба безопасности. И многие другие. Но весь этот персонал… он приходящий. У них есть своё жильё в городах. Мы шли дальше по коридору второго этажа, который был чуть светлее первого, с окнами, выходящими во двор. — А здесь… здесь, на базе… живут преимущественно те, кто работает непосредственно с Адамом. Коллекторы, например. Как Джим. И Сэм, — она улыбнулась. — С ним ты познакомишься позже. Он… своеобразный. Так же персонал, который ухаживает за подворьем. Садом, территорией. Охотник – он обеспечивает нас дичью, свежим мясом. Ну… и врач. Она остановилась перед одной из дверей, массивной, дубовой. — К нему, как раз, мы и пришли. Клавдия открыла дверь. Она оказалась тяжелой, деревянной, и отворилась с тихим, хорошо смазанным скрипом, пропуская нас в просторное, светлое помещение. Воздух здесь был другим – стерильным, чуть резковатым, с тонким запахом лекарств и спирта. Несмотря на аромат, кабинет не выглядел казенным или холодным. Стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет, на одном подоконнике стояли горшки с зелеными растениями, а на столе рядом с медицинскими инструментами лежали книги. За массивным деревянным столом, заваленным бумагами и какими-то склянками, сидела женщина. На ней был накрахмаленный белый халат, который делал ее строгой и внушительной. Мой взгляд остановился на ней, и из груди невольно вырвался удивленный шепот: — Женщина? — прозвучало это почти невольно, словно я увидел что-то невозможное. В моем мире, мире приюта и улиц, врачами были мужчины. Крепкие, часто грубые, с мозолистыми руками. Мысль о женщине-враче, да еще и здесь, на этой таинственной "базе", была непривычной. Клавдия, стоявшая рядом, наклонилась ко мне, ее шепот был быстрым и доверительным, но с легкой сталью в голосе: — Эмма – потомственный врач, Билл. Лучшая в своём деле. Поверь. Ее предки… они лечили еще саму Марию Антуанетту. Это старая, очень знатная линия медиков. — Она взглянула на меня с легким, но проницательным укором. — Не придирайся к её полу. Она любого мужчину-врача за пояс заткнёт, даже не вспотев. И… здесь так не принято. Судить по тому, кто ты по рождению. Важно, что ты умеешь. Этот короткий разговор добавил еще один штрих к портрету этого места – здесь действовали другие правила. Правила, где происхождение и пол, возможно, не имели такого значения, как навыки и верность. Клавдия выпрямилась, и ее голос снова стал чистым и мелодичным. — Эмма, прими пожалуйста нашего нового мальчика, — сказала она, обращаясь к женщине за столом. — Его зовут Билл. Доктор Эмма закончила что-то записывать в толстый журнал. Она медленно отложила перо, подняла голову и посмотрела прямо на меня. Ее взгляд был пронизывающим, внимательным. У нее были большие, удивительно глубокие карие глаза, обрамленные густыми, темными ресницами – такие ресницы мне раньше встречались только на гравюрах с восточными женщинами. Может быть, она еврейка? Или родом из далеких южных краев? Она выглядела совершенно не так, как бледная, кучерявая Клавдия. — Конечно, Клавдия, заводи, — ответила Эмма. Ее голос оказался низким, чуть хрипловатым, но при этом спокойным и уверенным. Он звучал неожиданно для такой изящной женщины. Я зашел в кабинет, делая шаг через невидимый порог. Клавдия мягко прикрыла за моей спиной дверь, оставляя меня наедине с доктором. Доктор Эмма – да, Клавдия назвала ее Эммой – полностью повернулась ко мне. Она отложила в сторону свои записи, собирая со стола какие-то блестящие металлические инструменты. — Ну, что, Билл? — спросила она, и в ее голосе не было ни спешки, ни снисхождения. Просто деловой тон. — Присаживайся вон на ту кушетку, — она указала на узкую медицинскую кушетку, застеленную чистой белой простыней. — И рассказывай. Болел чем-нибудь серьёзным? За последнее время? Я послушно подошел к кушетке, осторожно сел на край. Ткань была немного жестковатой. Эмма подошла ко мне, ее движения были точными и экономными. Она не тратила лишних жестов. Не говоря ни слова, она ловко, но аккуратно сняла с меня мою неказистую, повидавшую виды одежду – рубашку, верхний свитер, оставляя меня в майке. Ее пальцы были прохладными, уверенными. Затем она достала из кармана халата стетоскоп – холодный металл коснулся моей спины. — Сделай вдох, солнышко, — тихо сказала она, и это неожиданное ласковое обращение резко контрастировало с ее строгим видом и низким голосом. Я сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом. Она слушала. — Задержи, — последовала команда. Я задержал дыхание, чувствуя, как легкие напрягаются. — Выдохни, — наконец, прозвучало разрешение. Я медленно выдохнул. Она повторила это несколько раз, перемещая стетоскоп. Я сидел тихо, стараясь дышать правильно, как она просила. — Пару недель назад… — начал я, пока она слушала мои легкие спереди, — я болел… Кажется, простуда или грипп. Было плохо. Очень. Но… это связано с тем, что мой брат… он ушёл из приюта. Ничего не сказав мне. Просто исчез. Эмма оторвалась от меня. Она посмотрела мне в глаза. Большие, глубокие карие глаза с густыми ресницами изучали меня. — У тебя есть брат? — спросила она. В ее голосе было искреннее удивление. — Названный, — уточнил я. — Мы жили вместе в приюте. Джек… Его зовут Джек. Я очень привязался к нему. Он был… как настоящий. — Да, — тихо произнесла она, словно размышляя вслух. — На фоне сильных переживаний… стресса… бывают очень тяжёлые болезни. Иногда даже доходит до летального исхода. Организм может просто не справиться. Но ты, Билл… — она снова посмотрела на меня, и в ее взгляде я увидел что-то похожее на одобрение. — Ты мальчик сильный. И ты справился. Выкарабкался. Затем она продолжила осмотр. Смотрела уши, заглядывала в горло, осматривала глаза, осторожно отодвигая веки. Я стойко выдерживал ее внимательное, почти научное любопытство, стараясь не дергаться, не проявлять слабости. Привычка приюта – не показывать боли, не привлекать лишнего внимания. Она закончила с верхней частью тела и снова подняла на меня взгляд. — Хорошо. Теперь сними штаны. Нужно всё досконально проверить. Я моргнул. Снять штаны? Это… это уже казалось чем-то из ряда вон выходящим, даже после всего, что я пережил. В приюте так не осматривали. — Это… это ещё зачем? — изумился я, не сдержав голоса. Чувство неловкости и легкого страха смешалось с недоумением. Неужели у меня что-то настолько серьезное? Эмма не выглядела удивленной моей реакцией. Ее голос оставался спокойным, лишенным каких-либо эмоций, кроме профессиональной необходимости. — Необходимо убедиться, что нет никаких скрытых проблем. Никаких… последствий прошлой жизни. Нужно всё досконально проверить, Билл. От макушки до пяток. Это стандартная процеду