м укором. — Не придирайся к её полу. Она любого мужчину-врача за пояс заткнёт, даже не вспотев. И… здесь так не принято. Судить по тому, кто ты по рождению. Важно, что ты умеешь. Этот короткий разговор добавил еще один штрих к портрету этого места – здесь действовали другие правила. Правила, где происхождение и пол, возможно, не имели такого значения, как навыки и верность. Клавдия выпрямилась, и ее голос снова стал чистым и мелодичным. — Эмма, прими пожалуйста нашего нового мальчика, — сказала она, обращаясь к женщине за столом. — Его зовут Билл. Доктор Эмма закончила что-то записывать в толстый журнал. Она медленно отложила перо, подняла голову и посмотрела прямо на меня. Ее взгляд был пронизывающим, внимательным. У нее были большие, удивительно глубокие карие глаза, обрамленные густыми, темными ресницами – такие ресницы мне раньше встречались только на гравюрах с восточными женщинами. Может быть, она еврейка? Или родом из далеких южных краев? Она выглядела совершенно не так, как бледная, кучерявая Клавдия. — Конечно, Клавдия, заводи, — ответила Эмма. Ее голос оказался низким, чуть хрипловатым, но при этом спокойным и уверенным. Он звучал неожиданно для такой изящной женщины. Я зашел в кабинет, делая шаг через невидимый порог. Клавдия мягко прикрыла за моей спиной дверь, оставляя меня наедине с доктором. Доктор Эмма – да, Клавдия назвала ее Эммой – полностью повернулась ко мне. Она отложила в сторону свои записи, собирая со стола какие-то блестящие металлические инструменты. — Ну, что, Билл? — спросила она, и в ее голосе не было ни спешки, ни снисхождения. Просто деловой тон. — Присаживайся вон на ту кушетку, — она указала на узкую медицинскую кушетку, застеленную чистой белой простыней. — И рассказывай. Болел чем-нибудь серьёзным? За последнее время? Я послушно подошел к кушетке, осторожно сел на край. Ткань была немного жестковатой. Эмма подошла ко мне, ее движения были точными и экономными. Она не тратила лишних жестов. Не говоря ни слова, она ловко, но аккуратно сняла с меня мою неказистую, повидавшую виды одежду – рубашку, верхний свитер, оставляя меня в майке. Ее пальцы были прохладными, уверенными. Затем она достала из кармана халата стетоскоп – холодный металл коснулся моей спины. — Сделай вдох, солнышко, — тихо сказала она, и это неожиданное ласковое обращение резко контрастировало с ее строгим видом и низким голосом. Я сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом. Она слушала. — Задержи, — последовала команда. Я задержал дыхание, чувствуя, как легкие напрягаются. — Выдохни, — наконец, прозвучало разрешение. Я медленно выдохнул. Она повторила это несколько раз, перемещая стетоскоп. Я сидел тихо, стараясь дышать правильно, как она просила. — Пару недель назад… — начал я, пока она слушала мои легкие спереди, — я болел… Кажется, простуда или грипп. Было плохо. Очень. Но… это связано с тем, что мой брат… он ушёл из приюта. Ничего не сказав мне. Просто исчез. Эмма оторвалась от меня. Она посмотрела мне в глаза. Большие, глубокие карие глаза с густыми ресницами изучали меня. — У тебя есть брат? — спросила она. В ее голосе было искреннее удивление. — Названный, — уточнил я. — Мы жили вместе в приюте. Джек… Его зовут Джек. Я очень привязался к нему. Он был… как настоящий. — Да, — тихо произнесла она, словно размышляя вслух. — На фоне сильных переживаний… стресса… бывают очень тяжёлые болезни. Иногда даже доходит до летального исхода. Организм может просто не справиться. Но ты, Билл… — она снова посмотрела на меня, и в ее взгляде я увидел что-то похожее на одобрение. — Ты мальчик сильный. И ты справился. Выкарабкался. Затем она продолжила осмотр. Смотрела уши, заглядывала в горло, осматривала глаза, осторожно отодвигая веки. Я стойко выдерживал ее внимательное, почти научное любопытство, стараясь не дергаться, не проявлять слабости. Привычка приюта – не показывать боли, не привлекать лишнего внимания. Она закончила с верхней частью тела и снова подняла на меня взгляд. — Хорошо. Теперь сними штаны. Нужно всё досконально проверить. Я моргнул. Снять штаны? Это… это уже казалось чем-то из ряда вон выходящим, даже после всего, что я пережил. В приюте так не осматривали. — Это… это ещё зачем? — изумился я, не сдержав голоса. Чувство неловкости и легкого страха смешалось с недоумением. Неужели у меня что-то настолько серьезное? Эмма не выглядела удивленной моей реакцией. Ее голос оставался спокойным, лишенным каких-либо эмоций, кроме профессиональной необходимости. — Необходимо убедиться, что нет никаких скрытых проблем. Никаких… последствий прошлой жизни. Нужно всё досконально проверить, Билл. От макушки до пяток. Это стандартная процедура здесь. Я почувствовал, как щеки горят от смущения под пристальным взглядом доктора Эммы. — Со мной всё хорошо, — ответил я, стараясь придать голосу уверенности, хотя она моментально улетучилась под ее напором. Эмма не ответила. Она просто посмотрела на меня. Этот взгляд. Неодобрительный? Разочарованный? Он был лишен слов, но говорил о многом. О том, что она не привыкла к пререканиям. О том, что она знает свое дело, и мои возражения – пустой звук. В ее глазах не было злости, лишь стальная решимость. Под этим взглядом я почувствовал себя еще более маленьким и беспомощным, чем был на самом деле. Я сам, не дожидаясь повторения, быстро снял штаны. Стыдливо отвернул голову, глядя куда-то в стену, где висела анатомическая гравюра. Я почувствовал прикосновение ее рук. Они были прохладными и профессиональными. Без лишних движений, без суеты. Она делала свое дело. В попытке отвлечься от неловкости, я снова заговорил, почти невольно. — Вы… вы у всех письки так смотрите? — прозвучало это резко, возможно, даже грубо, но было вызвано неловкостью и желанием поставить хоть какой-то барьер между собой и этой ситуацией. Эмма на мгновение замерла. Ее руки остановились. Затем продолжили свой осмотр. Ее голос был абсолютно ровным, без тени возмущения или удивления. — Эту информацию я тебе предоставить не могу, Билл, — сказала она. — Это… это конфиденциально. Я врач. Ты можешь рассказывать мне всё. Любые свои проблемы. Свои тайны. Но дальше меня… дальше дверей этого кабинета… это не уйдёт. Никогда. — Пиздите… — вырвалось у меня. Но тут же осекся, вспомнив, где нахожусь, с кем говорю. — То есть… Вы… Вы врёте. Она закончила осмотр, но еще не отошла. Ее взгляд встретился с моим. В нем не было осуждения, лишь спокойная, непоколебимая уверенность. — Нет, — ответила Эмма. — Не вру. Честное докторское. — Последние слова прозвучали веско, словно клятва. — Я никогда не рассказываю тайны своих пациентов. То, что говорится здесь, остаётся здесь. — Ну ладно, — бросил я, хотя в душе оставалось зерно недоверия. Слишком уж много обмана я видел в своей жизни. Но что-то в ее спокойствии, в ее твердости… возможно, ей можно верить. Эмма наконец отстранилась от меня. Ее движения стали более свободными. Она подошла к мойке, которая блестела чистотой, и принялась мыть руки под струей воды. — Ну, что, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Первичный осмотр ничего не показал. — В ее голосе появилась легкая нотка удовлетворения. — Ты абсолютно здоров, Билл. С чем я тебя и поздравляю. Здоров. Эти слова прозвучали как музыка. Свободен от болезней. Это было огромным облегчением. — Могу идти? — спросил я, почувствовав прилив легкости и даже веселья. — Конечно, — ответила она, возвращаясь к своему столу. Не дожидаясь ни секунды, я торопливо натянул штаны, застегнул пуговицы и почти бегом покинул кабинет. Широкими, быстрыми шагами я вышел в коридор. Клавдия ждала меня снаружи. Она стояла, прислонившись к стене, ее светлые кудряшки обрамляли лицо. — Всё! — объявил я, и, вспомнив книги, которые видел в приюте, зачем-то отдал ей неловкую, слегка корявую "солдатскую честь". Это, наверное, выглядело глупо, но я почувствовал себя отважным солдатом после пройденного испытания. Клавдия, вместо того чтобы засмеяться или удивиться, премило улыбнулась. Ее улыбка была такой теплой и искренней, что весь мой стыд и неловкость испарились. Она никак не прокомментировала мой жест, просто приняла его. — Хорошо, — сказала она, и ее голос снова стал похож на нежную мелодию. Она повернулась и повела меня дальше по коридору, в другое крыло дома. Атмосфера здесь была иной – тише, мягче. — Это спальное крыло, — сказала Клавдия, отвечая на мой невысказанный вопрос, который, наверное, читался в моих глазах. — Здесь мы спим. Все комнаты в прекрасном состоянии, Билл. Мы остановились перед одной из дверей. Она была не такой массивной, как дверь кабинета Эммы, но тоже деревянной, с красивой резной ручкой. — Дорогая мебель, — продолжала Клавдия, распахивая дверь. — Мягкие матрасы. В каждой комнате есть книжные шкафы… — она указала на встроенный шкаф вдоль одной стены, — и письменные столы. Я переступил порог. И ахнул. Клавдия была права. Комната выглядела не просто хорошо – она выглядела роскошно. Нет, не кричаще, не вульгарно. Сдержанно. Но каждая деталь говорила о качестве, о стоимости. Деревянная кровать с высоким изголовьем, покрытая мягким, чистым одеялом. Полированный письменный стол, на котором стояла настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном. Книжный шкаф, пустой, ждущий своих обитателей. Даже ковер на полу был плотным и мягким. Мой "воровской взгляд", который годами оттачивался на улицах, высматривая ценное, мгн