за добавился аромат свежего хлеба из какой-то ранней пекарни, запах конского навоза и, еле уловимый, более сладкий, тягучий запах из какой-то кондитерской. Наконец, я вышел на более широкую улицу, почти проспект. Движения здесь было больше, даже в этот поздний час. Фонари горели чаще, отбрасывая более яркий свет. Впереди, на углу, где и должно было быть, показался бар "У Фрица". Его окна, завешенные изнутри, светились мутным, янтарным светом. Через них пробивались приглушенные звуки – негромкий говор, позвякивание стекла. А из-под плотно закрытой двери, кажется, просачивались слабые, но безошибочно узнаваемые запахи старого пива, табачного дыма и жареного мяса. Это был запах убежища. Место, где можно было на время забыть. Или хотя бы согреться перед следующим шагом. Я направился прямо к этому маяку, чувствуя, как небольшая искорка надежды, слабая, как огонек свечи на ветру, зарождается где-то глубоко внутри. Из плотно закрытой двери пивной, несмотря на зимнюю стужу, просочился громкий, хриплый женский смех, тут же заглушенный мужскими голосами. Шум нарастал – брань, удары. — Дерутся, как петухи! – раздался чей-то громкий, возбужденный выкрик из глубины зала, и тут же, словно выплюнутый из нутра бара, в деревянную дверь вылетел рабочий мужичок. Он был довольно хлипкий на вид, его движения – неловкие, ссутуленные, – выдавали полное опьянение. Он тяжело шлепнулся на мокрый асфальт, тут же пытаясь подняться, тряся головой. А следом за ним, выпирая из дверного проема, появился его противник – крупный, коренастый бычара, чье лицо было налито кровью, а маленькие глазки горели яростью. — Так это с тобой! Это с тобой моя жена изменяла?! – прорычал он, его голос был низким и хриплым, как скрежет камней. – Ты был мне другом! Другом, Кларенс! Значит и дочь этой шлюхи не от меня! — Марлон, это какая-то ошибка! Марлон, пожалуйста! – испуганно закричала женщина. Она появилась совершенно незаметно в этом балагане – небольшая, закутанная фигура, стоявшая чуть в стороне от дерущихся, отчаянно пытаясь докричаться до разъяренного мужа. Тот, кого звали Марлоном, не слышал её. Ослепленный яростью и, очевидно, пивом, он набросился на валявшегося у его ног Кларенса. Его огромные, сильные руки обхватили шею хлипкого мужичка, сжимая с такой яростью, что тот почти сразу посинел и начал хрипеть, задыхаясь. Кларенс слабо молотил по рукам обидчика, его глаза закатились. Видимо, Фриц, владелец бара, был его ангелом-хранителем в этой нетрезвой разборке, потому что он вышел из бара, неся в руках ведро. Не раздумывая, он облил обоих дерущихся ледяной водой из ведра. Мужики взвизгнули от неожиданности и холода. Фриц – невысокий, но крепкий мужик с седыми усами – тут же быстро выхватил вилы у своего сына, который, видимо, принес их, чтобы помочь отцу. Направив острые зубья на пошатывающихся от холода и удивления мужчин, он грозно рявкнул: — А ну прекратили балаган! Виолета, забирай своего мужа, и чтобы я вас здесь больше никогда не видел! Проваливайте! Марлон, ошеломленный вмешательством Фрица и ледяным душем, убрал руки от горла Кларенса и тяжело поднялся на ноги, фыркая, как мокрый бык. Виолета тут же бросилась к нему, хватая за рукав. И я, воспользовавшись замешательством, пока внимание всех было приковано к драке и Фрицу, нырнул в открытую дверь бара. Внутри царила привычная, прокуренная атмосфера. Густой сизый дым висел в воздухе, смешиваясь с запахами пива, пота и жареного мяса,. Гул голосов стоял негромкий, привычный. Я быстро проскользнул мимо групп мужиков, что сидели за столами, обходя лужи разлитого пива на полу, и занял место в самом углу, у кирпичного камина, где в очаге лениво тлели поленья, источая слабое, но желанное тепло. Устроился так, чтобы за крупными спинами сидящих за ближайшим столом мужиков меня не было видно с большей части зала. Всё тело горело после мороза, словно от огня, и я дрожал, не переставая, как вымокший суслик, только что вылезший из ледяной воды. Пальцы на руках совсем окоченели, потеряли чувствительность, и теперь сами тянулись к теплу камина, пытаясь отогреться. Я прижался спиной к теплой кирпичной кладке, закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим простым, спасительным ощущением. — Замёрз? – раздался голос сбоку, спокойный, негромкий, лишенный обычной барной грубости. Я открыл глаза. Рядом, чуть в стороне, стоял высокий молодой мужчина. В руке он держал большую кружку с темным пивом, от которого поднимался легкий пар. Он был немного смуглым, совершенно не похожим на большинство немцев, которых я знал – его кожа была оливкового оттенка. Волосы – рыжевато-каштановые, чуть вьющиеся. Но что действительно бросилось в глаза – это его глаза. Настолько насыщенные, настолько яркие зелёные глаза, цвета листвы после дождя, что я никогда ранее таких не видел. В них не было ни жалости, ни осуждения – только спокойное наблюдение. — Есть немного, – буркнул я, не желая вдаваться в подробности. — Чего в одной накидке в такой мороз? Бездомный? – спросил он, его голос звучал мягко, без напора. Я напрягся. Последнее, чего мне сейчас хотелось – это допросы. Я огрызнулся, резче, чем следовало бы: — А ты ко всем с расспросами лезешь? Или просто скучно? Мне абсолютно не хотелось ни с кем общаться. Мне нужно было спрятаться, стать невидимым. Не хотелось привлекать внимание Фрица, у которого, как я знал, был острый глаз и не меньший интерес к чужим делам. Я подполз ближе к камину, к живому теплу тлеющих поленьев, и сгорбился, стараясь съежиться, стать как можно меньше. Надеюсь, в этой накидке, грязной и пропахшей дымом, я буду похож на один из безликих мешков, которые Фриц обычно хранит в углу. Просто часть интерьера. Нечто, не заслуживающее внимания. Но незнакомец, видимо, не понял или проигнорировал мою грубость. Внезапно на мои плечи опустилась его кожаная куртка – теплая, плотная, пахнущая кожей, табаком и чем-то неуловимо приятным. Затем он присел рядом со мной на корточки, его зеленые глаза оказались примерно на одном уровне с моими, и протянул мне тарелку – не металлическую, а старую, глиняную, с парой толстых, румяных колбасок и ломтем серого, пахнущего тмином хлеба. От еды исходил слабый, аппетитный пар. — Волчонок, – хмыкнул он, и в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее легкая усмешка, словно он видел такое не в первый раз. – Колкий, как обычный беспризорник. Ешь. Если надо ещё – куплю. Я тут у Фрица, как у себя дома. Я бросил на него быстрый, настороженный взгляд, но голод и холод брали свое. В этот момент он повернулся к стойке, где за старым деревянным прилавком стоял сам Фриц – тот самый, что только что грозил вилами. Незнакомец приветственно махнул ему рукой, его лицо озарила легкая, открытая улыбка. — Эй, старина Фриц, – обратился он к хозяину питейной, и в его голосе прозвучала такая дружеская непринужденность, такая уверенность, что казалось, он знает Фрица сто лет. – Налей-ка чайку моему другу. Да погорячее. — Будет сделано, Анаконда! – весело, без тени прежней грубости, отозвался некогда грозный для меня старик. Его лицо расплылось в улыбке, когда он кивнул незнакомцу и принялся греметь посудой. Анаконда? Странное прозвище. Словно прочитав мой невысказанный вопрос, он снова повернулся ко мне, его зеленые глаза чуть прищурились. — Анаконда? – не удержался я, произнося это прозвище вслух. – Какое у тебя странное имя. — Меня зовут Джеймс, – сказал он, жуя колбаску. – Для друзей – Джим. А для всех остальных здесь – Анаконда. Анаконда – это змеюка. Огромная такая тварь, зеленая, обитающая на берегах Амазонки, что в Бразилии. Оттуда я родом. — Билл, – представился я, откусывая кусок хлеба. Еда казалась самой вкусной вещью на свете. – Ого, как далеко тебя занесло. Из самой Бразилии... А ты видел эту змеюку? Настоящую? — Бывало, – кивнул он, глядя куда-то сквозь меня, словно вспоминая. – Один раз. Мне тогда лет десять, может, двенадцать было. Я сидел почти на вершине огромного дерева, на берегу реки, ловил рыбу. И тут увидел, как она – нет, не ползет, а словно вытекает из воды, с речки, на берег. Она была... такой толстой. Размером... – он задумался, подбирая сравнение, – размером с трёхэтажное здание. Чудовищная тварь. Я присвистнул от удивления, переваривая и еду, и его слова. Трехэтажное здание? Это же... немыслимо. — Ну уж нет, – решительно заявил я. – Чтобы я в вашу эту южную Америку... И близко. Вообще ни ногой. От греха подальше. Анаконда лишь тихо засмеялся в ответ, его зеленые глаза светились добротой и легкой усталостью. Его смех был теплым, как огонь в камине, и совершенно не вязался с прозвищем хищной змеи. В его присутствии, в тепле куртки и от запаха еды, ужасы прошлой ночи отошли на второй план, став чуть менее давящими. На время. — Никогда не знаешь, как жизнь повернётся, – тихо сказал Анаконда, делая глоток из своей кружки. Его зеленые глаза смотрели в огонь, отражая пляшущие языки пламени. – Мог ли я знать, что однажды окажусь в этом городе, где зимой такой собачий холод? Мог ли я знать, что меня спасёт... – он запнулся, словно подбирая слово, – спасет немец, и я буду здесь свою жопу морозить? – Он усмехнулся, и его взгляд снова остановился на мне. – А ты? Как тут оказался, в таком-то шмотье, в такой мороз? — Из приюта сбежал, – ответил я, жуя колбаску. Это было простое объяснение, правдивое, но скрывающее за собой бездну ужаса и боли. – А до этого... ну, был беспризорником. Всю жизнь почти на улицах. — С мёдом? – н