Глава 2
Я опустился на видавшее виды велюровое сиденье старого "Американо", утонув в его потертой мягкости, пропахшей смесью выветрившегося табака, бензина и, едва уловимо, собачьей шерсти. Внутри было приглушенно и тепло после прохлады вечера, и этот контраст дарил ощущение убежища, хотя бы временного. За лобовым стеклом, в неверном свете уличного фонаря, маячила массивная фигура Анаконды. Он стоял у открытого багажника, словно ожидая чего-то или кого-то, его силуэт казался монументальным на фоне слабо освещенной стены паба, откуда тянулся легкий запах солода и хмеля. Я знал, что он ждет сына Фрица, с которым им предстояло транспортировать некий груз в место, таинственно и лаконично именуемое "Базой" – одно лишь это слово уже обрастало в моем сознании паутиной догадок и предположений. Линдси, до этого беспокойно ерзавшая на переднем сиденье, фыркнула, спрыгнула на пол и, ловко протиснувшись между креслами, перебралась ко мне. Тяжелая и мягкая, она уткнулась мордой мне в бедро, устраиваясь поудобнее, и вскоре её теплой массой навалилась на мои ноги, словно меховое одеяло, согревая их сквозь джинсовую ткань. Это было простое, безусловное утешение, и на мгновение тревоги отступили. — Спасибо, девочка, — прошептал я, осторожно поглаживая её за ушами. Шерсть была густой и мягкой, от неё исходил знакомый, успокаивающий запах. В ответ она лениво лизнула мне колено пару раз шершавым языком и, тяжело вздохнув, погрузилась в сон, её дыхание стало ровным и глубоким. Я чувствовал её вес и тепло, и это покорило меня в моменте. Из дверей паба наконец показались двое мужчин, кряхтящих под тяжестью. Между ними покачивались два деревянных бочонка, гладкие и темные от влаги и, очевидно, содержимого. Сопровождаемые глухими ударами о металл и ворчанием, они были благополучно водворены в багажник, заняв там почти все пространство. Анаконда захлопнул крышку с решающим стуком, подошел к машине и распахнул мою дверь, впуская внутрь порыв свежего, промозглого воздуха с улицы. В руке он держал небольшую, тяжелую баночку с чем-то янтарным. — Держи, — его голос был низким, рокочущим. Он протянул мне баночку с медом. Стекло было прохладным, а сквозь него просвечивало густое, золотистое содержимое. — Береги, как зеницу ока. Это важно. В его словах не было угрозы, лишь подчеркнутая серьезность, которая заставила меня крепче сжать баночку. Я кивнул, принимая дар и ответственность вместе с ним. Наконец, двигатель ожил с привычным рокотом, и мы плавно тронулись, выезжая из узкого переулка на более оживленную улицу. Анаконда расслабленно откинулся на сиденье, и из его приоткрытых губ полилась тихая, насвистываемая мелодия – простая, немного меланхоличная, но с какой-то зацепляющей, непривычной ритмикой. Она звучала как эхо далеких степей или горных вершин, что-то, что явно пришло с ним из его прошлых, неизвестных мне краев. Его длинные, прямые пальцы, похожие на палочки дирижера, слегка постукивали по ободу руля в такт мелодии. Я прижал баночку с медом к груди, ощущая её вес и странную значимость. Вопрос, который вертелся у меня в голове с момента нашего разговора об устройстве, вырвался сам собой. — Какой он? — спросил я, глядя на мелькающие за окном здания, их окна светились теплыми квадратами в наступающей темноте. Анаконда не переспросил. Он понял мгновенно, о ком я говорю. Наверное, это было до обидного очевидно, учитывая, куда я направлялся и к кому шел на поклон. Он чуть повернул голову, его профиль был спокоен. — Требовательный, — ответил он после небольшой паузы, и в этом одном слове чувствовалась бездна опыта и, возможно, предостережения. Я наблюдал за спешащими куда-то людьми на тротуарах – силуэтами, растворяющимися в вечерних тенях, возвращающимися домой к своим обычным жизням. Моя же жизнь делала крутой поворот, и человек, к которому я ехал, был в центре этого вихря. — Как он тебя спас? — следующий вопрос был не менее личным, ноя не мог удержаться. Я представлял себе разные сценарии, пытаясь понять природу их связи, масштаб долга, который Анаконда, казалось, носил с собой. Анаконда плавно вырулил на одну из главных артерий города – широкую, освещенную фонарями улицу, где гудел запоздалый трафик. Внутри машины стало чуть шумнее, звуки снаружи теперь вплетались в его рассказ, который начинался тяжело, словно выбитый из камня. — Мой отец… — начал он, и в его голосе проскользнула тень давней боли и презрения. — Он был пленником. Страшным игроманом. Карты. Всегда только карты. Они были его воздухом, его едой, его проклятием. Сначала удача ему улыбалась, широко и пошло. Он выигрывал. Отличные, по тем временам, суммы. Возвращался домой с пачками денег, швырял их на стол и с пьяной гордостью рассказывал, как разводил "этих жирных, напыщенных дурачков" из высшего общества. — Анаконда сделал паузу, глядя на дорогу, его лицо оставалось непроницаемым. — Тех денег, заработанных, точнее, выигранных на чужой глупости и его собственном нед