ущение убежища, хотя бы временного. За лобовым стеклом, в неверном свете уличного фонаря, маячила массивная фигура Анаконды. Он стоял у открытого багажника, словно ожидая чего-то или кого-то, его силуэт казался монументальным на фоне слабо освещенной стены паба, откуда тянулся легкий запах солода и хмеля. Я знал, что он ждет сына Фрица, с которым им предстояло транспортировать некий груз в место, таинственно и лаконично именуемое "Базой" – одно лишь это слово уже обрастало в моем сознании паутиной догадок и предположений. Линдси, до этого беспокойно ерзавшая на переднем сиденье, фыркнула, спрыгнула на пол и, ловко протиснувшись между креслами, перебралась ко мне. Тяжелая и мягкая, она уткнулась мордой мне в бедро, устраиваясь поудобнее, и вскоре её теплой массой навалилась на мои ноги, словно меховое одеяло, согревая их сквозь джинсовую ткань. Это было простое, безусловное утешение, и на мгновение тревоги отступили. — Спасибо, девочка, — прошептал я, осторожно поглаживая её за ушами. Шерсть была густой и мягкой, от неё исходил знакомый, успокаивающий запах. В ответ она лениво лизнула мне колено пару раз шершавым языком и, тяжело вздохнув, погрузилась в сон, её дыхание стало ровным и глубоким. Я чувствовал её вес и тепло, и это покорило меня в моменте. Из дверей паба наконец показались двое мужчин, кряхтящих под тяжестью. Между ними покачивались два деревянных бочонка, гладкие и темные от влаги и, очевидно, содержимого. Сопровождаемые глухими ударами о металл и ворчанием, они были благополучно водворены в багажник, заняв там почти все пространство. Анаконда захлопнул крышку с решающим стуком, подошел к машине и распахнул мою дверь, впуская внутрь порыв свежего, промозглого воздуха с улицы. В руке он держал небольшую, тяжелую баночку с чем-то янтарным. — Держи, — его голос был низким, рокочущим. Он протянул мне баночку с медом. Стекло было прохладным, а сквозь него просвечивало густое, золотистое содержимое. — Береги, как зеницу ока. Это важно. В его словах не было угрозы, лишь подчеркнутая серьезность, которая заставила меня крепче сжать баночку. Я кивнул, принимая дар и ответственность вместе с ним. Наконец, двигатель ожил с привычным рокотом, и мы плавно тронулись, выезжая из узкого переулка на более оживленную улицу. Анаконда расслабленно откинулся на сиденье, и из его приоткрытых губ полилась тихая, насвистываемая мелодия – простая, немного меланхоличная, но с какой-то зацепляющей, непривычной ритмикой. Она звучала как эхо далеких степей или горных вершин, что-то, что явно пришло с ним из его прошлых, неизвестных мне краев. Его длинные, прямые пальцы, похожие на палочки дирижера, слегка постукивали по ободу руля в такт мелодии. Я прижал баночку с медом к груди, ощущая её вес и странную значимость. Вопрос, который вертелся у меня в голове с момента нашего разговора об устройстве, вырвался сам собой. — Какой он? — спросил я, глядя на мелькающие за окном здания, их окна светились теплыми квадратами в наступающей темноте. Анаконда не переспросил. Он понял мгновенно, о ком я говорю. Наверное, это было до обидного очевидно, учитывая, куда я направлялся и к кому шел на поклон. Он чуть повернул голову, его профиль был спокоен. — Требовательный, — ответил он после небольшой паузы, и в этом одном слове чувствовалась бездна опыта и, возможно, предостережения. Я наблюдал за спешащими куда-то людьми на тротуарах – силуэтами, растворяющимися в вечерних тенях, возвращающимися домой к своим обычным жизням. Моя же жизнь делала крутой поворот, и человек, к которому я ехал, был в центре этого вихря. — Как он тебя спас? — следующий вопрос был не менее личным, ноя не мог удержаться. Я представлял себе разные сценарии, пытаясь понять природу их связи, масштаб долга, который Анаконда, казалось, носил с собой. Анаконда плавно вырулил на одну из главных артерий города – широкую, освещенную фонарями улицу, где гудел запоздалый трафик. Внутри машины стало чуть шумнее, звуки снаружи теперь вплетались в его рассказ, который начинался тяжело, словно выбитый из камня. — Мой отец… — начал он, и в его голосе проскользнула тень давней боли и презрения. — Он был пленником. Страшным игроманом. Карты. Всегда только карты. Они были его воздухом, его едой, его проклятием. Сначала удача ему улыбалась, широко и пошло. Он выигрывал. Отличные, по тем временам, суммы. Возвращался домой с пачками денег, швырял их на стол и с пьяной гордостью рассказывал, как разводил "этих жирных, напыщенных дурачков" из высшего общества. — Анаконда сделал паузу, глядя на дорогу, его лицо оставалось непроницаемым. — Тех денег, заработанных, точнее, выигранных на чужой глупости и его собственном недюжинном везении, хватило бы, чтобы поставить на ноги дело, любое, и безбедно содержать семью. До конца наших дней. Но… он нырнул в омут зависимости, с головой, с камнем на шее. И постепенно проиграл всё. Каждую монетку из тех пачек. А потом пошли ценности. Те, что он сам дарил матери – браслеты, кольца, броши. И те, что достались ей от её покойного отца, моего деда – семейные реликвии, старинные, с историей. Я медленно покачал головой, представляя эту картину. Мать, должно быть, отчаянно пыталась остановить этот пожар, пожиравший их жизнь. — Мама боролась, как львица, — голос Анаконды стал чуть глуше. — Просила, умоляла, прятала вещи. Но он… он становился невменяемым. Кричал, что ей какие-то побрякушки, какие-то холодные безделушки дороже собственного мужа, дороже его чести игрока! — Он тяжело вздохнул, словно вспоминая запах отцовского гнева. Затем, привычным, отработанным движением достал из кармана папиросу, прикурил от прикуривателя. Дым наполнил салон горьковатым ароматом. — Булли… — произнес он имя, и оно прозвучало как удар. — Такая была кличка у того, кому отец проигрался в пух и прах. Влиятельный, жестокий мафиози. Как выяснилось позже, он не сразу требовал уплаты. Давал отсрочку, но затем, словно закручивая невидимый винт, поставил отца на "счётчик". И когда срок вышел, когда отцу нечего было отдать, долг начал расти с такой неимоверной скоростью, что даже продажа нашего дома – пусть и небольшого, но своего – не покрыла бы и десятой части суммы. И тогда… тогда люди Булли пришли. Тяжелые, безликие парни в темных плащах. Они ворвались в дом к моему отцу и… и он отдал нас. В качестве долга. Продал. Меня, мою мать и моего братишку. Я замер. Продал свою семью. Одно это слово звенело в воздухе, отвратительное и немыслимое. — Когда их выводили из дома… — продолжил Анаконда, и в его глазах отразились тени прошлого. — Мама… она плакала. Беззвучно, крупными, горячими слезами, которые текли по её щекам, смешиваясь с пылью и страхом. Она прижимала к себе моего братишку, ему было всего пять лет, он не понимал ничего, просто цеплялся за её платье, испуганный громкими голосами и незнакомыми лицами. Она так переживала за него, за его судьбу… И вдруг, в какой-то момент, когда один из этих ублюдков неосторожно расслабился, мама, с какой-то невероятной силой отчаяния, выхватила у него из кобуры пистолет. Быстро, решительно. Не долго думая, она приставила ствол к виску братишки… и застрелила его. — Анаконда сделал долгую, мучительную паузу. Дым папиросы вился тонкой струйкой к потолку. — Она хотела направить пистолет на меня, я стоял чуть поодаль, парализованный ужасом. Но ей попытались помешать. Один из этих верзил бросился на нее, пытаясь выбить оружие, и… и она убила себя. Пуля прошла навылет. Я не мог пошевелиться. Эта картина, внезапно возникшая перед глазами – крик матери, выстрелы, маленький братишка, всё это было слишком реально, слишком жутко. Воздух в машине, казалось, сгустился от тяжести этого воспоминания. — И тогда, — продолжил он сухим, безэмоциональным тоном, словно говоря о ком-то другом, — отцу пришлось отдать только меня. Меня одного. Наверняка этот придурок, мой отец, уже давно сгнил в какой-нибудь канаве, или там, где он закончил свои дни. А я… Я все свое детство и юность провел в рабстве у Булли. На одной из его табачных плантаций. Под палящим солнцем, в пыли, с растрескавшейся землей под босыми ногами и запахом вяжущих табачных листьев, который въелся в кожу. Восемь лет. С десяти до восемнадцати. Восемь лет монотонного, изнуряющего труда. Каждое утро – подъем с первыми лучами солнца, каждый вечер – падение без сил на жесткий матрас. Мир сузился до рядов табака и лиц таких же несчастных, как я. Я жил с мыслью, что отрабатываю долг. Долг, который стоил мне семьи. — А потом, — в его голосе появился оттенок горечи и злости, — совершенно случайно, я узнал. Услышал обрывок разговора надсмотрщиков, когда прятался в тени от полуденного зноя. Никто и не считал мой долг. Нигде не велось никаких записей. Мой отец отдал меня в наказание, в назидание другим, а не в счет реального долга, которого просто не существовало в официальных бумагах Булли! Я зря… зря восемь лет гнул спину на этих чертовых плантациях. Гнев, кипевший внутри, достиг точки кипения. В тот же день, я подбил на бунт одного парня, такого же загнанного и отчаявшегося, как я. Мы повязали надзирателя – долговязого, самодовольного типа, который годами наслаждался своей властью над нами. А я… я решил, что не буду просто бежать. Нет. Я направился прямо к Булли. К нему в дом. Узнать. Узнать, какого хрена меня так нагло обманули, украли мое детство, мою юность. Я нашел его дом без труда. В нашем городке, е