жинном везении, хватило бы, чтобы поставить на ноги дело, любое, и безбедно содержать семью. До конца наших дней. Но… он нырнул в омут зависимости, с головой, с камнем на шее. И постепенно проиграл всё. Каждую монетку из тех пачек. А потом пошли ценности. Те, что он сам дарил матери – браслеты, кольца, броши. И те, что достались ей от её покойного отца, моего деда – семейные реликвии, старинные, с историей. Я медленно покачал головой, представляя эту картину. Мать, должно быть, отчаянно пыталась остановить этот пожар, пожиравший их жизнь. — Мама боролась, как львица, — голос Анаконды стал чуть глуше. — Просила, умоляла, прятала вещи. Но он… он становился невменяемым. Кричал, что ей какие-то побрякушки, какие-то холодные безделушки дороже собственного мужа, дороже его чести игрока! — Он тяжело вздохнул, словно вспоминая запах отцовского гнева. Затем, привычным, отработанным движением достал из кармана папиросу, прикурил от прикуривателя. Дым наполнил салон горьковатым ароматом. — Булли… — произнес он имя, и оно прозвучало как удар. — Такая была кличка у того, кому отец проигрался в пух и прах. Влиятельный, жестокий мафиози. Как выяснилось позже, он не сразу требовал уплаты. Давал отсрочку, но затем, словно закручивая невидимый винт, поставил отца на "счётчик". И когда срок вышел, когда отцу нечего было отдать, долг начал расти с такой неимоверной скоростью, что даже продажа нашего дома – пусть и небольшого, но своего – не покрыла бы и десятой части суммы. И тогда… тогда люди Булли пришли. Тяжелые, безликие парни в темных плащах. Они ворвались в дом к моему отцу и… и он отдал нас. В качестве долга. Продал. Меня, мою мать и моего братишку. Я замер. Продал свою семью. Одно это слово звенело в воздухе, отвратительное и немыслимое. — Когда их выводили из дома… — продолжил Анаконда, и в его глазах отразились тени прошлого. — Мама… она плакала. Беззвучно, крупными, горячими слезами, которые текли по её щекам, смешиваясь с пылью и страхом. Она прижимала к себе моего братишку, ему было всего пять лет, он не понимал ничего, просто цеплялся за её платье, испуганный громкими голосами и незнакомыми лицами. Она так переживала за него, за его судьбу… И вдруг, в какой-то момент, когда один из этих ублюдков неосторожно расслабился, мама, с какой-то невероятной силой отчаяния, выхватила у него из кобуры пистолет. Быстро, решительно. Не долго думая, она приставила ствол к виску братишки… и застрелила его. — Анаконда сделал долгую, мучительную паузу. Дым папиросы вился тонкой струйкой к потолку. — Она хотела направить пистолет на меня, я стоял чуть поодаль, парализованный ужасом. Но ей попытались помешать. Один из этих верзил бросился на нее, пытаясь выбить оружие, и… и она убила себя. Пуля прошла навылет. Я не мог пошевелиться. Эта картина, внезапно возникшая перед глазами – крик матери, выстрелы, маленький братишка, всё это было слишком реально, слишком жутко. Воздух в машине, казалось, сгустился от тяжести этого воспоминания. — И тогда, — продолжил он сухим, безэмоциональным тоном, словно говоря о ком-то другом, — отцу пришлось отдать только меня. Меня одного. Наверняка этот придурок, мой отец, уже давно сгнил в какой-нибудь канаве, или там, где он закончил свои дни. А я… Я все свое детство и юность провел в рабстве у Булли. На одной из его табачных плантаций. Под палящим солнцем, в пыли, с растрескавшейся землей под босыми ногами и запахом вяжущих табачных листьев, который въелся в кожу. Восемь лет. С десяти до восемнадцати. Восемь лет монотонного, изнуряющего труда. Каждое утро – подъем с первыми лучами солнца, каждый вечер – падение без сил на жесткий матрас. Мир сузился до рядов табака и лиц таких же несчастных, как я. Я жил с мыслью, что отрабатываю долг. Долг, который стоил мне семьи. — А потом, — в его голосе появился оттенок горечи и злости, — совершенно случайно, я узнал. Услышал обрывок разговора надсмотрщиков, когда прятался в тени от полуденного зноя. Никто и не считал мой долг. Нигде не велось никаких записей. Мой отец отдал меня в наказание, в назидание другим, а не в счет реального долга, которого просто не существовало в официальных бумагах Булли! Я зря… зря восемь лет гнул спину на этих чертовых плантациях. Гнев, кипевший внутри, достиг точки кипения. В тот же день, я подбил на бунт одного парня, такого же загнанного и отчаявшегося, как я. Мы повязали надзирателя – долговязого, самодовольного типа, который годами наслаждался своей властью над нами. А я… я решил, что не буду просто бежать. Нет. Я направился прямо к Булли. К нему в дом. Узнать. Узнать, какого хрена меня так нагло обманули, украли мое детство, мою юность. Я нашел его дом без труда. В нашем городке, если это вообще можно было назвать городком, Булли знала каждая собака. Его особняк стоял на холме, обнесенный высоким забором, и в тот вечер оттуда неслось веселье. Звуки музыки, смех, пьяные голоса – у Булли был праздник, и дом гудел, словно растревоженный улей. Я подошел к воротам, весь в пыли и ярости, полный решимости войти и спросить. Конечно, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо это было. Сбежав с плантации, я мог просто исчезнуть. У Булли было столько рабов, что вряд ли бы он заметил отсутствие одного. Но, видимо, Ворон тогда соображал быстрее меня. Он гостевал у Булли. Видать, вышел прогуляться по саду, подальше от шума и пьяных физиономий, потому что я наткнулся на него почти сразу, у самой ограды. Он стоял, глядя куда-то вдаль, казался каким-то… невесомым, что ли. Тонкий, высокий. Увидев его, я решил: важный гость. Идеальный заложник. Я бросился на него. Хотел скрутить, взять в оборот. Но… — Анаконда усмехнулся уголком губ, усмешка была горькой. — То ли сказался мой голод, годы недоедания, которые сделали меня хоть и жилистым, но легким, то ли он лишь прикрывался дрищом… но он скрутил меня. В одно мгновение. Его руки были быстрыми и сильными, стальными тисками. Я даже понять ничего не успел, как оказался прижатым к земле. Я не сопротивлялся. Не видел смысла. Что мне было терять? Жизнь? Она и так ничего не стоила. Убьет, так убьет, какая разница. Я объяснил ему свое положение. Всю историю. Коротко, сбивчиво, но правдиво. Рассказал про отца, про мать, про братишку, про плантацию, про обман. Но вместо того, чтобы прикончить меня или позвать охрану, он оттащил меня в ближайшие кусты – колючие, пахнущие землей и травами – и велел ждать. Просто ждать. А сам… сам пошел обратно в дом. Время потянулось бесконечно. Я сидел в кустах, прислушиваясь к каждому шороху, к звукам с улицы, к музыке из дома. Через пару минут… нет, может быть, чуть дольше, из дома вышел молодой человек. Он не был похож на гостей Булли. Двигался быстро, целеустремленно. Он назвался Роем. Подойдя ко мне, он бросил на землю сверток с одеждой – чистой, мягкой, совсем не такой, к какой я привык. И протянул ключи от машины. Сказал просто: "Жди там". И указал на старый автомобиль, припаркованный чуть дальше по улице. Я ждал. Переоделся – одежда сидела не идеально, но была не моей грязной, пропахшей табаком ветошью. Я смотрел на себя в отражение окон: незнакомое лицо. Никто на плантации не знал меня в лицо по-настоящему, а с новой одеждой я уж точно не был похож на бродягу или сбежавшего раба. Я не был похож на родителей, их фотографии я видел всего пару раз. Единственное, что могло меня выдать – это моя худоба. Кости, обтянутые кожей. Но если у Булли был праздник, значит, пили все. Охрана, прислуга… все были расслаблены, пьяны. Я старался не поднимать головы, не смотреть никому в глаза, сидел в машине, сгорбившись на пассажирском сиденье, сливаясь с тенью. Ворон и Рой покинули дом Булли ночью. Когда шум праздника начал стихать, а большинство гостей, видимо, разъехались или уснули. И, что самое удивительное, Булли вышел с ними. Втроем они стояли во дворе, под тусклым светом фонаря. Долго разговаривали. О чем – я не слышал. Словно заключали сделку. Потом они направились к машине. И Ворон, как ни в чем не бывало, подошел к водительской двери, распахнул ее и сказал мне: "Хочешь жить, сядешь за руль". Я не понимал ничего в машинах. Видел их пару раз издалека. Я затрясся, как… как та девчонка, которой никогда не был. Страх сковал меня. Но он повторил, уже чуть жестче: "Сядь". И я подчинился. Перебрался на водительское сиденье, не зная, что делать дальше. В этот момент подошел Рой. Он взглянул на меня, на мою панику, и, хмыкнув, просто толкнул меня на заднее сиденье. При этом он бросил через плечо Булли, который, пошатываясь, стоял рядом: "Булли, когда ты бухаешь, бухает вся твоя прислуга. И моя в том числе". Это была какая-то хитрая фраза, прикрытие. Мол, водитель пьян, я сам поведу. Булли лишь махнул рукой, кажется, даже не посмотрев в мою сторону. Так они вывезли меня. Просто сели в машину, и Рой погнал по ночным дорогам. Никто не остановил нас. Никто не спросил. Словно меня там и не было никогда. И потом… он привез меня сюда. — Анаконда закончил свой рассказ. Его голос стал тихим, но в нем звучала непоколебимая твердость. — Сюда. Дал мне второй шанс. Учил. Защищал. Я им… — он запнулся, ища правильное слово, — я им до смерти буду верен. Это мой долг. Долг, который я несу добровольно. Мы пересекли невидимую границу города. Уличные фонари остались позади, широкая дорога сузилась, превратившись в лесную трассу, окаймленную темным, плотным лесом. В свете фар мелькали стволы деревьев, уходящие в непроглядную чащу. Атмосфера