Некоторое время генерал пристально разглядывал своего гостя, успевшего подняться на ноги и явно готовящегося покинуть его дом. Очевидно, обдумывал услышанное. Его молчание уже начало основательно раздражать Юрия Петровича, когда Кротов опустил глаза и тоже поднялся из-за стола. То, что он сказала вслед за этим, Гордеев никак не ожидал услышать от хозяина этой негостеприимной квартиры.
— Вы мне понравились, господин адвокат, — сказал генерал. — А я вам, конечно, нет. Совершенно справедливо, между прочим: Оля, моя жена, была права, когда упрекала меня в недостаточной любви к сыну… Сама она старалась за двоих, и вот результат… Венька вырос между двух полюсов, он просто вынужден был научиться лгать, хитрить, выкручиваться и даже совершать подлости, чтобы между нами как-то существовать… Понимаете?
— Я… Я как-то не верю, что вы не любили собственного единственного сына, — пробормотал моментально растерявшийся Гордеев.
— Правильно не верите. Но со стороны… да и изнутри тоже, мое отношение к Веньке выглядело именно так… Я знал, что мать его непозволительно балует, только помешать этому не мог по… техническим причинам: служба!.. В Москве я, дай-то бог, чтоб пару месяцев в году набралось. Вот и полагал, что Олиной слепой любви к сыну можно противопоставить единственное — мою строгость… Я ошибался.
Генерал уже вышел из-за стола и теперь стоял почти рядом с Юрием Петровичем, с лицом, искаженным не болью даже, а злостью, но злостью не на случившееся, а на самого себя. И Гордеев впервые за время их общения почувствовал к нему то, что и положено чувствовать к человеку, потерявшему единственного ребенка, — острую жалость.
— Сергей Степанович, — сказал адвокат как можно тверже, — вы не должны винить себя. Я не фаталист, но много чего успел повидать за время своей практики и точно знаю, что есть обстоятельства, от людей, попадающих в них, не зависящие. Их еще называют роковыми.
— Знаете, — произнес генерал, — Оля даже отказалась в свое время рожать второго ребенка, аборт сделала. Ей казалось, что, если появится еще один сын или дочь, я Вениамина совсем перестану любить и второй ребенок сделается его соперником… А вдруг он, с моей точки зрения, окажется «удачнее» Веньки?..
Генеральскую квартиру на Арбате Юрий Петрович покинул с заметным облегчением. Но осадок на душе остался. Разные люди по-разному переносят свалившееся на них горе. Но нет ничего тяжелее, чем винить в непоправимой беде, случившейся с твоим ребенком, самого себя…
Декабрь 2004 г. Адвокат
Дорогу из Химок в Москву Юрий Петрович Гордеев мог, вероятно, уже проделать с закрытыми глазами — настолько часто приходилось ему по ней ездить с тех пор, как любимый шеф назначил Гордеева главой своего первого подмосковного филиала. В химкинском офисе адвокат проводил не менее пяти дней в неделю, а порой и больше — если, допустим, у него шел здесь очередной процесс. Но на этот раз Юрий Петрович даже не стал заезжать домой — на свою съемную квартиру, решив сразу же по завершении дела, которое привело его в Химки, вернуться в столицу.
Нельзя сказать, что упомянутый следователь — Зимин Иван Константинович — общался с адвокатом охотно. Но ордер на защиту, предъявленный Гордеевым, на козе не объедешь.
Между тем комнатенка, в которой убили Вениамина Кротова, оказалась своеобразной. И если бы не это своеобразие, вряд ли бы Диане удалось вырваться из суровых объятий Сопла. Довольно просторная, почти без мебели комната в двухкомнатной коммунальной квартире имела, как выяснилось, два выхода. Один — обычный, в общий с соседкой-бабулькой коридор. Другой выход, не указанный, кстати сказать, в поэтажном плане, предоставленном БТИ и подшитом к делу, видимо, по собственной инициативе и с совершенно неясными целями проделал кто-то из прежних хозяев, которые менялись довольно часто.
Малоприметная дверь, оклеенная такими же обоями, как и стена, находилась за громадным старомодным шифоньером розового цвета: такие шкафы для одежды выпускались, кажется, то ли в тридцатые, то ли в пятидесятые годы. Между шкафом и дверью, выходившей в самый темный угол общего коридора, было пространство сантиметров семьдесят, рядом — шаткая тумбочка, напоминавшая больничную, в которой, видимо, и хранился тот самый «небольшой чемоданчик», упомянутый соседкой.
— Вот, смотрите, ради бога. — Зимин пренебрежительно махнул рукой в сторону шифоньера, стоявшего к стене торцом. — Хотя чего тут смотреть? И так все ясно…