— Какая ты язва!
Она пожала плечами и ушла в ванную, предварительно поставив пластинку. Артур загрустил: почему, в этот час, — Малер, невероятно красивый, но наводящий неизбывную печаль? Элизабет появилась снова, в халате, который надевала Тельма, с еще мокрым и блестящим лицом, наклонилась над Артуром, развязала его галстук, расстегнула ворот рубашки и бросила ему в лицо свитер.
— Снимай пиджак. Ты что, так и не обтешешься?
— С тобой — в два счета.
Они разговаривали, курили, пили чилийское вино, развалясь на мексиканских подушках.
— Твои друзья — тихие психи, — сказал Артур. — И много тут таких?
— Мало, но за ними пойдут другие. Целые религии создавались с меньшим числом апостолов. Они не торопятся. Дай им двадцать, тридцать лет… к концу века они победят. Человечество будет вести здоровый образ жизни.
— Вот тоска-то будет.
— Я непоследовательна.
Потом она поставила пластинки с джазом. У нее их была целая этажерка: Армстронг, Фате Уоллер, Орнетт Колеман. Они слушали, попивая терпкое чилийское вино и заедая его кружками шоризо, от которых пылало нёбо. Элизабет легла поперек, положив голову на ноги Артуру.
— Я знаю, зачем ты приехал в Нью-Йорк.
— A-а! И какие тебе даны указания?
— Ни за что на свете не сообщать адрес Аугусты.
Когда он пришел к Элизабет, Аугуста куда-то делась, а теперь снова вернулась в мысли Артура. Почему нельзя вот простым нажатием кнопки, вызывать на сцену образы, которые нас занимают, отправлять их за кулисы, устраивать антракты, а потом сколько угодно о них вспоминать?
— И ты мне его не дашь?
— Дам! Но она уехала в Вашингтон на две недели. А у тебя нет времени поехать к ней. Дай мне руку.
Она схватила его руку и засунула в пазуху своего халата между грудей.
— Сегодня вечером мне ужасно нужно, чтобы какой-нибудь мужчина слышал, как бьется мое сердце.
— Бьется. Ты довольна?
— Да. Мы будем говорить об Аугусте, сколько захочешь.
Артур не был уверен, что хочет этого. Даже не имея большого опыта в любви, он догадывался, что в жизни желанного существа нельзя копаться безнаказанно. Элизабет со своей грубой искренностью избалованного ребенка могла обратить Аугусту в ничто, оставив плавать на поверхности лишь обломки — очаровательные, но обломки.
— Не говори мне о ней ничего плохого. Мне хочется помнить ее не такой, какая она есть, а такой, какой я ее себе представляю, какой я ее увидел на прогулочной палубе «Квин Мэри», между братом и тобой.
— …и в каюте корабля, когда она показала тебе свою попу! Вот уж не ожидала.
Артур тоже этого не ожидал. Грезя об Аугусте, он начинал тревожиться: вместо того чтобы стоять разинув рот, когда эта сцена повторилась, но на сей раз нарочно, в гостиничном номере в Бересфорде, ему следовало одернуть простыню и прикрыть ее, или бросить ей полотенце, чтобы выразить свое неодобрение и показать ей, что он еще привержен другому ее образу.
— О, не волнуйся, — сказала Элизабет. — Я не говорю плохого о таких женщинах, как она. И о таких мужчинах, как Жетулиу. Я друг им обоим. Когда я садилась в поезд на Гавр, то сразу заметила десять старых теток и кузин моей матери с бараньими кудряшками на голове, возвращавшихся из похода по ювелирным лавкам, за которыми следует ужин в ресторане «Максим». Для них это и есть Париж. Я уже было пришла в ужас, как вдруг увидела эту странную пару — Жетулиу и Аугусту. Я думала, они женаты. Жетулиу время от времени надевает обручальное кольцо. Аутуста тоже. Они таким способом напускают туману, говоря: «Отстаньте от нас!» Ничего двусмысленного, можешь сразу успокоиться. Просто они хотят, чтобы их расспрашивали. Жетулиу хочет оставаться единственным источником информации, которую можно о них почерпнуть. Ты заметил? Никаких противоречий, все так легко проверить, что никто себя этим не утруждает. И она вторит ему в один голос, но если приглядеться, ты заметишь искорки в ее глазах, когда Жетулиу слишком завирается. Но никогда не забывай, что они в одной упряжке, и что даже понимая, какую роль играет ее брат, Аугуста всегда будет стоять за него горой. Когда-нибудь, когда ему действительно понадобятся деньги, он выгодно выдаст ее замуж. То есть ты не для нее. Я люблю их, да, я их люблю. В поезде и на корабле они меня встретили с распростертыми объятиями, словно мы всю жизнь были знакомы. Сейчас наши жизни пересеклись, и мне это ужасно забавно. Они вступают в американское общество, из которого я всеми силами пытаюсь сбежать. Они еще не совсем в нем утвердились, а я еще не совсем от него освободилась. Их лифт идет наверх, а мой — вниз. Мы на том же этаже, но Жетулиу не терпится нажать на кнопку.