Артур коснулся губами прохладной щеки Аугусты.
— Ты ничего не делаешь, чтобы увидеться со мной, — сказала она.
— Жетулиу делает все, чтобы я с тобой не видался.
— Когда я тебя увижу?
— Сейчас! Смотри, я здесь! Я поцеловал тебя в щеку и не подавая виду, погладил тебя по руке.
— Просто изнасилование! — хмыкнула Элизабет.
У Аугусты было только пять минут. За ней заедет машина, чтобы отвезти на вечеринку. Куда? Она не сказала. Как и то, будет ли там Жетулиу. Ей было бы нечего надеть, если бы Элизабет не одолжила ей платье. Кстати, совершенно невозможное. Нельзя ни подняться, ни спуститься по лестнице, а уж в четырехэтажном доме без лифта, в рабочем квартале, это просто кошмар. Почему Элизабет не живет на 72 улице вместо Виллиджа? Жуткое место. И только посмотрите, в чем здесь люди ходят: в джинсах и теннисках, шагу не пройдешь, как тебя затошнит от гари из итальянских тратторий и французских бистро. Или еще хуже: на лестнице можно столкнуться с парой теток, которые семенят, сцепившись мизинчиками, и воняют пачули — «знаешь, горничные мажут себе этим под мышками, когда делают уборку».
— Ну все, концерт окончен? — спросила Элизабет.
— Да.
И Аугуста со слезами бросилась в объятия Артура.
— Спаси меня, если ты мужчина.
Элизабет нажала на кнопку выключателя, и во дворе-саду вспыхнула акация.
— Только этого не хватало, чтобы все прослезились.
Артур гладил затылок Аугусты, которая бесстыдно к нему прижималась. Поверх ее обнаженного плеча он видел двор, дерево, соседние дома — один гранатово-красный, другой яблочно-зеленый. Зажигались окна. Чья-то рука опустила шторы в окне напротив.
Аугуста отстранилась, закрыла обеими руками лицо:
— Я теперь уродина!
— Это еще мягко сказано, — отозвалась Элизабет, взяв ее за руку и увлекая в ванную, где они заперлись.
Дорожная сумка, брошенная посреди комнаты, побуждала уехать. Артур колебался. Еще не поздно порвать с этими двумя существами, сбежать от них и жить жизнью, которую так хорошо описал ему Портер. Он слышал, как они говорили по-английски: звонкий голос Элизабет успокаивал прерывющийся голос Аугусты. На софе валялось платье с блестками, балетная пачка, старый измятый костюм. Элизабет, наверное, порылась в гардеробе своей труппы, чтобы найти черное шелковое платье. Жилец сверху поставил пластинку Пресли. С лестницы донесся шум ссоры, а потом быстрых шагов. Сосед приглушил звук. Аугуста вышла первой.
— Какой ужас, я опаздываю… Артуро, как чудесно было с тобой увидеться. Ты ничуть не постарел… нет-нет, уверяю тебя, ты совсем такой же, не выглядишь на свой возраст! Так приятно встречаться только раз в полгода. Не успеем друг другу надоесть. До через полгода… обещаешь? Правда?
— Я буду в Нью-Йорке в июле и в августе.
— Тогда позвони мне. Но ничего не говори Жетулиу. Ты знаешь, какой он странный. Никогда не угадаешь, как он поступит. Он импульсивный. Мне кажется, он тебя немного боится. Он мне сказал, что однажды ты чуть не набил ему физиономию. Знай, что я бы тебе этого никогда не простила.
— Дай мне твой номер телефона.
— 567… Слушай, это неважно, я никогда его не помню. Я живу у друзей на Пятой Авеню. Элизабет все это знает, она тебе сообщит.
Она сжала его лицо руками и быстро поцеловала в губы. Переступив порог, она обернулась, уже положив руку на перила.
— Я сильно горевала после смерти Конканнона. Жетулиу не захотел, чтобы я поехала на похороны.
— Он и сам там не был.
— Жетулиу не любил Конканнона. Это долго объяснять. Впрочем, он никого не любит. Хотя нет… меня… возможно. Бедная я! Вечно в слезах. И смешная. Артуро, не забывай меня никогда.
Они услышали, как она осторожно спускается по крутой лестнице. Элизабет прошла в комнату, которая выходила на улицу.
— Артур, поди-ка посмотри!
Внизу стоял белый «роллс-ройс» с черным шофером в ливрее, который открыл дверцу перед Аугустой. Она залезла в машину, даже не подумав посмотреть вверх.
— Святый боже! — вздохнула Элизабет. — Неужели мы ее уже потеряли?
Без проблем сдав экзамены, Артур вернулся в Нью-Йорк и поступил к Янсену и Бруштейну. Элизабет приютила его на первое время, и они договорились не навязываться друг другу, к тому же она приступила к репетициям пьесы, которую хотела держать в секрете. Неподалеку от ее дома, на Ректор-стрит, он снял на два месяца небольшую однокомнатную квартирку на последнем этаже, удобную, но не более того: кровать, шкаф, стол и стул, душ, на стене — старые гравюры с портретами австрийских монархов. Единственным, что он добавил от себя, был сундучок капитана Моргана. Хозяйка, миссис Палей, венгерка, знавала лучшие времена и даже претендовала на титул примадонны Будапештского балета до распада Австро-Венгерской империи. Она приятно грассировала по-французски и время от времени приходила пылесосить с видом низложенной государыни, мужественно переносящей невзгоды. В окне торчал шпиль церкви Святой Троицы. Контора брокерской фирмы Янсена и Бруштейна был в двух шагах. Артур приходил туда к восьми и уходил в пять, когда, после сумасшедшего дня, весь квартал впадал в оцепенение, а шоссе и тротуары Уолл-Стрит перед зданием Биржи покрывали тонны бумажных полосок от телексов. Мистер Янсен запирался в своем кабинете и принимал посетителей в час по чайной ложке, встретиться с ним было почти невозможно. Он подражал джентльменам из лондонского Сити: двубортный костюм в полоску, голубые рубашки с накрахмаленным белым воротничком, однотонный галстук. Его компаньон Бруштейн — растерзанный, в брюках в гармошку, в измятом пиджаке с перхотью на плечах, со сбитым на сторону галстуком — источал мощный заряд жизненной энергии, сыпал прибаутками, называл сотрудников по имени, десять раз на дню пожимал им руки, и при этом поразительно быстро и верно принимал решения, благодаря чему фирма и процветала. Поговаривали, что во время войны он был гениальным шифровальщиком. В те времена и завязалась его дружба с Портером.