— Что с нами происходит?
— Я уже полгода отчаянно пытаюсь тебя увидеть, но Жетулиу стоит на страже.
— Сегодня он был не слишком бдителен…
— На то есть причина.
— Да, я хотела увидеть, где ты живешь.
— Я живу не здесь.
— А где же?
— В своей голове, а моя голова забита Аугустами, которые не похожи друг на друга и носятся по кругу.
С улицы доносился речитатив Нью-Йорка, полицейская сирена. В небе над Манхэттеном проплывали самолеты, направляясь в аэропорт, и словно большие коршуны, описывали круги, снижаясь, если полоса была занята. Квартал обезлюдел. Тысячи людей поджаривались на солнце на пляжах Лонг-Айленда. Артур облокотился о подоконник, повернувшись спиной к Аугусте, и ее голос доходил до него словно сквозь вату.
— Я не слишком мешаю Элизабет в твоем кругу?
— Она принадлежит к другому кругу. Она приходит ко мне, когда свободна.
— Тебе незачем скрывать это от меня: она твоя любовница, да? О, не отвечай! Ей это ничего не стоит.
— Спроси у нее.
Он обернулся. Аугуста лежала на спине, положив руки под голову. Между ее телом и Артуром было только легкое летнее платье, запавшее между ног, словно она была голой.
— Артур, ты любишь играть в «да и нет»?
— Нет, это игра врунов.
Сколько времени прошло вот так? Трудно припомнить. Кажется, они много говорили и часто молчали. Вечер медленно влачит свои тени по Манхэттену. Теплый ветер, пахнущий морем и мазутом, взвивается с Гудзона, проносится по Ректор-стрит, поднимает столб пыли, чудесным образом подхватывает картонные коробки, газеты, пустые мешки, которые взлетают до второго этажа, а потом с шелестом падают на шоссе. В серо-розовом, редкой невинности небе над всепожирающим мегаполисом проблесковые маячки трансатлантических лайнеров вычерчивают дымовые параболы, точно метеориты.
Аугуста сказала:
— Жетулиу думает, что ты дурак. Он сам дурак. А ты все понимаешь. Я быстро поняла, что тебе не нравится Луис, и не потому что он наверняка продажный, а потому, что дает слишком много чаевых.
— Жетулиу хочет продать тебя ему?
Аугуста расхохоталась.
— Что за мысль!
— Чей был «роллс-ройс» возле дома Элизабет?
— Ничей, Артуро. Жетулиу нанял его за безумные деньги, чтобы я отправилась на вечеринку в Нью-Джерси. Я должна была произвести сногсшибательный эффект. К несчастью, я опоздала, а когда приехала, на парковке было уже тридцать «роллсов». И все этого года. Какое унижение!
Позже она встала, походила по комнате, зажгла настольную лампу, раскрыла шкаф, где висели два единственных костюма Артура и стоял сундучок, в котором было больше книг, чем белья, теннисная ракетка, шиповки, фотография отца с матерью во время их свадебного путешествия в Венецию. Аугуста взяла ее и поднесла к свету:
— Не объясняй… Я догадалась. Ты на них похож. Они знали счастье?
— Думаю, да. Но недолго.
— Наверное, это чудесно.
— Да, мой отец испытал это перед смертью.
Артур чувствует, что она колеблется, что ее хождение по комнате отдаляет тот момент, когда пустых слов уже будет недостаточно, чтобы заполнить разделяющую их пустоту. Очаровательное лицо Аугусты, такое подвижное со времени их встречи в «Бразилиа», замкнулось. Или настал час, когда драма из ее детства неудержимо выходит на поверхность и стискивает ей горло, когда спускается ночь и мир угасает?
— Ты что-то хочешь мне сказать.
Она остановилась и посмотрела на него, прижав руку к горлу, на котором появились красные пятна, словно невидимая рука пыталась задушить ее, прежде чем она заговорит.
— Похоже, ты один видел Шеймуса в больнице.
Между собой они всегда говорили «Конканнон», «профессор Конканнон». Просто чтобы избежать этого странного имени, которое произносится не так, как пишется.
— Кто тебе это сказал?
— Жетулиу.
— Его не было на похоронах.
Аугуста пожала плечами.
— Он никогда его не любил. Это правда, что Шеймус не мог говорить?
— Он заставил в это поверить врача и медсестру.
— А тебя?
— Нет, он попросил пить. Я подал ему стакан воды, он сказал: «Божья благодать… Фу, гадость!», но все же выпил. А потом он мне напомнил, что когда-то был лучшим танцором университета.
— А обо мне ничего?
Так вот куда она клонит? Никогда бы он в это не поверил.
— И о тебе было. Он спросил, ездил ли я к тебе в Нью-Йорк. Ты плачешь? Когда я увидел тебя впервые, ты сказала: «Плачущая женщина смешна».
— Значит, я смешна.
Она стерла слезинку, скатившуюся по щеке.