— Он попросил медсестру передать мне несколько слов, — продолжал Артур. — Она передала, ничего не поняв: «Ad Augusta per angusta». Мне кажется, это про нас.
Она подошла к окну и облокотилась о подоконник рядом с Артуром. Две чайки залетели в узкую кишку Ректор-стрит, взмыли над домами и растаяли в небе.
— Мне пора домой. Жетулиу меня ждет. Я должна была вернуться в пять часов. Бог знает, что он там себе напридумывал! Знай он твой адрес, он уже был бы здесь, с пистолетом в руке, чтобы отомстить за мою честь, и ты бы уже был покойник.
— Покойник не отомстил бы за твою честь, на которую, кстати, прошу заметить, я даже не покушался.
— Я знаю.
Он хотел обнять ее. Она его оттолкнула с неожиданными мягкостью и решительностью.
— Ты принял решение?
— По делу вашего друга Луиса?
— Да.
— Спускаюсь с небес. Я приму решение в понедельник.
— Я ни к чему тебя не подталкиваю, но ты будешь поддерживать Жетулиу в убеждении, что я тебя об этом просила, хорошо?
—Договорились.
— Проводи меня до такси. Не хочется с тобой расставаться.
Лифт передвижной КПЗ, невероятно грязный, покрытый с пола до потолка непристойными рисунками и надписями, которые Аугуста с серьезным видом читала вслух, пока они спускались.
— Я узнаю твой почерк, но я не знала, что у тебя настоящий талант к рисованию.
— О, так, похвальба, мальчишество. Когда мне не спится по ночам, я запираюсь в лифте и пишу тебе, возможно, чересчур себя расхваливая.
Они резко остановились на первом этаже. Артур обнял Аугусту и поцеловал. Она нажала на кнопку двенадцатого этажа и они поднялись и спустились несколько раз, ища губы друг лруга. В последний раз очутившись внизу, она отстранилась и сжала его лицо руками:
— Теперь этот гнусный лифт священен. Каждый раз, когда ты в него зайдешь, ты будешь вынужден подумать обо мне. Везде, где мы только будем в нашей жизни, мы облагородим уродство и непристойность. К нам ничто не пристанет.
Они пошли к Бродвею, остановили бродячее такси, которое вел какой-то гном, чья голова едва виднелась над рулем. Он жевал погасшую сигару. Этот — лысый, отметил про себя Артур.
— Артуро… один секрет: в сентябре Жетулиу покинет меня на две недели. Он должен поехать за границу. Без меня. Не оставляй меня одну. Увези, куда захочешь. Не целуй меня на улице… Дай мне уйти…
Гном в нетерпении вертелся на сиденье и газовал вхолостую.
— Дорогой прекрасный принц, я сяду в вашу великолепную карету, если вы позволите мне сказать два слова мистеру Моргану, с которым я с сегодняшнего дня взялась загораживать уродство, подавляющее современный мир. Не правда ли, король Артур?
— С этим типом и его вонючей колымагой тебе придется нелегко.
— Чем плоха моя колымага?
— Я ее обожаю, — сказала Аугуста. — Выслушай, Артуро, одну вещь, о которой ты будешь вспоминать: если воспользовался моим простодушием, чтобы меня изнасиловать, я бы не сопротивлялась.
— Поговорим позже о твоем простодушии.
— Куда ты меня увезешь?
— Смотря сколько будет денег.
— Ну, я уезжаю! — взорвался гном.
— Послушай, Артуро, если ты очень беден, мы поедем в очень бедное место, и, чтобы забыть о нашей нищете, станем заниматься любовью, как боги.
— А если я увезу тебя в паласотель?
— Мы постараемся, чтобы там не было слишком тоскливо. Элизабет скажет тебе, когда я буду свободна.
— Твой адрес?
— Не хочешь же ты, чтобы я разом утратила все свои тайны?
Она провела кончиками пальцев по его губам и села в такси, которое яростно рвануло с места. В окно высунулась рука и помахала розовым платочком.
И что во всем этом настоящего?
Бруштейн ел руками: брал кусочек картошки большим и указательным пальцами и сладострастно подносил его к толстым розовым губам. То же самое с листьями салата, которые он обильно посыпал солью. Стол был усеян бумажными салфетками, которыми он вытирал руки.
— В Марракеше я провел чудесный год, — рассказывал Бруштейн: — утром работал в одном американском банке, а вечера проводил с марокканскими друзьями, помешанными на кулинарии. Они убедили меня в том, что самые нежные блюда принято есть руками. Между переменами блюд подавали кувшин и серебряный таз с лепестками роз или розовой герани. По сравнению с таким высоким уровнем цивилизации мы — дегенераты. Янсен — мой самый верный друг, но когда я неправильно ем, он с трудом подавляет тошноту. Сверхчувствительный человек. Он родился в Швеции, где все такое чистенькое, стерильное, безукоризненное, что он никогда не станет настоящим американцем.