Эта девушка была высечена из гранита, физически и морально, чтобы выжить в безжалостном мире. Ее не задушить, у нее есть свой потайной сад — эта унылая квартирка в Бруклине, где ее родители переживают свое поражение, уповая теперь только на нее.
— Почему мне хочется рассказать вам о том, чего не знают даже мои отец и мать? Полгода назад я была у отоларинголога. От моей приобретенной глухоты поможет операция. Еще два-три года — и я смогу ее оплатить. Я хочу однажды утром прийти в контору, постригшись под мальчика, и все увидят, что у меня больше нет аппарата.
Вот какая была у нее мечта. Артур подумал о собственной бедности. Что значило мечтать об Аугусте по сравнению с победой, к которой стремится Гертруда? Ничего. Подошел автобус. Они обнялись, словно два воина. В окно он увидел высокую мужеподобную фигуру Гертруды, раздвоенную, искаженную отсветами неоновых вывесок на стекле, удалявшуюся гренадерским шагом.
Двери лифта раскрылись, осветив желтым светом Элизабет, сидевшую в темноте на последней ступеньке, обхватив голову руками.
— Поздно ты возвращаешься!
— Еще нет и полуночи. Попросила бы миссис Палей, чтобы она тебе открыла.
— И начала мне исповедоваться! Нет уж, спасибо.
Он едва успел принять душ, а она уже лежала на боку, обнаженная, завернувшись, по своему обыкновению, в простыню, спала или притворялась, что спит. Когда он утром вернулся из Баттерипарка, она уже упорхнула, оставив ему в постели запах модных и дорогих духов, который ее выдавал, а на столе — наспех нацарапанную записку: «Спасибо. Э.»
Спасибо за что? Как она оберегала себя! Они не перекинулись и тремя словами, не обменялись ласками. Вечером ей в какой-то момент внезапно и непременно потребовалось чужое присутствие, пусть даже во сне, и это взволновало Артура больше, чем если бы он услышал от нее признание. Между ними промелькнула тень — а они-то наивно считали себя выше сантиментов. Такого, наверное, не бывает. Напрасно мы строим баррикады. Подозрение проскальзывает, втирается, вырывает подземные ходы и выскакивает как хорек из норы.
Артур пережил плохой день, преследуемый в рутине работы неловкостью, которую он отгонял на минуту, но она снова возвращалась, как только он поднимал голову. Напрасно он надеялся, что Гертруда Завадзинская подаст ему знак. Занятая телексами с Фондовой Биржи, она обращала на него не больше внимания, чем в предыдущие дни, и в пять часов ушла вперед него, исчезла в толпе, выплеснувшейся из офисов. Гроза, собиравшаяся с самого утра, разразилась, когда он дошел по набережным до Ректор-стрит. В несколько минут улицы превратились в потоки, женщины побежали к метро, их легкие летние платья неприлично липли к телу от дождя и всплесков грязной воды, поднимаемой машинами в выбоинах шоссе. Артур пришел домой, мокрый до нитки. Миссис Палей ждала его на лестнице.
— Давайте мне ваш костюм, я повешу его сушиться у себя на кухне. Та дама, которая… ну, вы знаете… испанка.
— Она бразильянка.
— А! А я подумала по ее акценту… Она оставила вам записку.
«Артуро meu… ну вот… Жетулиу уезжает первого сентября на две недели. Я предупредила Элизабет, что приду к ней с вещами, и мы там встретимся. Ты уже знаешь, куда мы поедем? Лучше всего был бы необитаемый остров со всеми удобствами. Не буду говорить тебе, что я тебя люблю, а то ты сразу станешь невыносим. Обнимающая тебя мадемуазель Аугуста Мендоса».
Через окно, с утра оставшееся открытым, на пол натекла лужа, дождь забрызгал книги и тетрадь на письменном столе. Войдя вслед за Артуром, миссис Палей ринулась устранять последствия непогоды, вооружившись тазом и тряпкой.
— Это я виновата. Могла бы догадаться. Дайте, я все сделаю.
Стоя на коленях, она вытирала паркет, выставив зад, который в былые времена, наверное, снискал немало комплиментов.
— Надеюсь, что письмо, прибывшее с утренней почтой, не слишком намокло.
Артур узнал почерк матери. На конверте с французской маркой дождь размыл чернила, стер ее имя, оставив лишь слова слева: «В Америку, авиапочтой». Хотя мадам Морган уже неоднократно отчитывали за эту ошибку, она по-прежнему пребывала в уверенности, что существует только одна Америка — та, где ее сын учится вращаться в высшем круге.
— Не стойте столбом! Переоденьтесь. Ну, нечего стесняться, я уже не в том возрасте, чтобы принимать это за заигрывание.