Когда на мадам Жозефину
Находит кручина
Она наливает сухого…
Что ж здесь плохого?
Красивый голос был слегка тонковат для такого роста и видимой силы. Она налила и себе и повращала вином в бокале, прежде чем пригубить и прищелкнуть языком от удовольствия.
— Мадам Жозефина — это, конечно, императрица. Ее было легко утешить. Паштет мой, домашний. Хлеб деревенский. Здесь живут, ничего не прося у остального мира.
— Мудро.
Она достала из холодильника миску с клубникой и горшочек со сливками.
— Ягоды с грядки,
Сливки из палатки…
Здесь все говорят стихами со времен Ронсара.
— Я редко испытывал столько удовольствия от того, что я француз, — ответил Артур.
Они перешли в гостиную — слишком громкое слово для этой комнаты, загроможденной широким канапе и двумя глубокими креслами. На станке был неоконченный ковер. Часть стены покрыта фотографиями: Элизабет во всех возможных возрастах и в многочисленных ролях, за исключением психопатки, излеченной психиатром известным нам способом. Знала ли Мадлен об этом эпизоде в жизни своего «ребенка»?
— Хотите отдохнуть? Вы, наверно, устали, отмахав тридцать километров от Орлеана.
— Никогда мне не было так хорошо.
Она села за станок, распутала клубок шерсти и надела очки.
— У меня, кажется, начинается катаракта. Элизабет хочет сделать мне операцию в США. Хорошенькое дело… словно у нас во Франции нет хороших врачей. Смотрите на фотографии? Тут вся ее жизнь… в общем, то, что она позволяет мне о ней знать. У меня есть альбомы, если вам это интересно. Она-то приезжает раз-два в год, по меньшей мере, у меня хоть это перед глазами.
Элизабет в плиссированном платьице с оборками сидела верхом на барашке на колесиках между отцом и матерью, на лужайке перед домом с колоннами. Год спустя родители погибли, и девочка держала за руку Мадлен, тогда молодую упитанную девушку, одетую явно в обноски мадам, в фетровой шляпе с пером, сдвинутой набок.
— Будь я одна, никогда бы так не вырядилась. Опекунский совет непременно требовал, чтобы я не была похожа на няню. Зато они позволяли мне делать с Элизабет, что угодно. Если бы они знали…
Они медленными шажками продвигались навстречу друг другу. Артуру казалось смешно, что эта женщина разглядывает его с такой осторожностью, ее маневр бросался в глаза. Хуже всякой ревнивой мамаши. Со своей стороны, Артур следил за ней: в деле, ради которого он приехал, она играла свою роль. Он не думал, что она строит козни, просто хочет защитить большого ребенка, которого ей доверили. По старой привычке он стал искать книги, которые бывшая гувернантка могла держать при себе. Он ничего не увидел. Все зиждилось на ее здравом смысле и на уверенности в том, что она принадлежит к породе, наделенной врожденным жизненным умом. Это была скала. Из фотографий нельзя было узнать ничего, что было бы ему неизвестно: элегантные и дерзко красивые родители, девочка с круглыми щеками, как у куклы, с ужасно серьезным взглядом, с бантом в волосах, худенький подросток с лицом, лучащимся иронией, потом девушка (или женщина), позирующая как манекенщица, полуобнаженная на софе с расцветкой под леопарда. Наконец, актриса и совсем недавний снимок, в «Ночи игуаны». Всегда одна, без мужчины, который обнимал бы ее все эти долгие годы борьбы с общими местами.
— Узнаете ее? — спросила Мадлен.
— Здесь не одна Элизабет, а целых десять. Я не всех их любил.
Элизабет, которая навсегда останется «его» Элизабет, была молодой женщиной, сидящей на верхней ступеньке дома по Ректор-стрит, куря сигарету за сигаретой в полной тишине. Или откусывающей от круассана возле дома, рядом с такси, которое должно было ее увезти. Мадлен склонилась над ковром, с таким отрешенным видом, как если бы они говорили о погоде на завтра.
— Берите еще вина, — сказала она, — я не буду вскакивать каждые пять минут, чтобы наполнить ваш бокал.
— Не стану злоупотреблять. Мне еще понадобятся ноги, чтобы вернуться сегодня вечером в Орлеан и сесть на парижский поезд.
— Что это вы такое придумали! Элизабет не позволит вам так уехать!
Раз Элизабет, предупрежденная о том, что он приедет в середине дня, не ждала его, а изображала непреодолимую страсть к замкам Луары, значит, она пыталась обмануть и саму себя, и Мадлен, или же предоставила этой самой Мадлен (странная рассудительность для нее) судить о мужчине, который прошел через ее жизнь, так по-настоящему ее и не увидев. Мысль о том, что эта полная женщина, говорящая то, что думает, скоро начнет его расспрашивать о его корнях, образовании, семейном и финансовом положении, как рекомендуется в учебнике баронессы Стафф о правилах поведения в обществе, вызвала у него улыбку.