Певичка как по заказу затянула медленную песню.
Лана Дель Рей Summertime Sadness, которую после выпускного мои бывшие одноклассники каждое лето выкладывают в вк.
Между столиками – свободное место. Вполне достаточно для двоих танцоров. Красноватый отсвет лежит на полу, на окнах, на наших плечах. Данилевский обнял меня, и мы очень медленно закружились на месте.
– Сегодня вечером на тебе серое платье, – зашептал он мне на ухо. – Ты танцуешь в темноте в этом бледном красном свете. Прическа в духе настоящей королевы красоты. Сними каблуки и почувствуй себя живой...
Он цитировал песню, исправляя текст, чтобы слова соответствовали моменту. И я, очарованная его голосом, не сразу поняла, когда он заговорил о другом.
– Я должен сказать тебе кое-что важное… – донеслось до меня сквозь грустное пение под саксофон.
Он был так близко. Я чувствовала, как бьется его сердце, чувствовала аромат его одеколона, смешанный с ароматом моим духов, и мысленно уже слышала, как он признается мне в любви.
Музыка смолкла. Саксофон затих. Замирая с прижатыми к груди руками, певичка дотянула последнюю ноту, и нам захлопали, как тогда на яхте. Именно нам, а не ей.
Данилевский проводил меня обратно к столику и снова сел напротив. Нервозность чувствовалась во всем. В нашем поведении, в напряженном воздухе, которым мы дышали. Я зачем-то отхлебнула остывший кофе и даже не почувствовала вкус. Данилевский какое-то время пил коктейль и оглядывался по сторонам, словно решаясь мне что-то сказать.
Певичка затянула другую песню, кажется, Wicked Game:
«Я и не мечтал о том, что познакомлюсь с такой, как ты.
Я и не думал, что мне будет нужна такая, как ты».
В зале появились новые посетители, и стало шумно. Последовав нашему примеру, некоторые парочки вышли танцевать, и даже свет поменялся. Стал чуточку ярче, потому что на столах зажигали зеленые лампы. Я сидела, как неподвижная кукла, и волновалась, что будет дальше. Как себя повести, если он предложит поехать к нему. У меня ведь до этого не было ничего серьезного. Ни с кем. Я должна буду как-то об этом сказать…
– Жанна, – произнес он, поставив узкий бокал на стол.
При звуках его голоса внутри задрожала какая-то струна, и все вокруг остановилось и потеряло значение. Неужели сейчас я услышу слова любви?..
– Отнесись, пожалуйста, серьезно, как только сможешь, – сказал он, словно нарочно растягивая прелюдию. – Поверь, я говорю с тобой только потому, что вижу, какая ты на самом деле. Самое первое впечатление было именно таким, но потом ты сказала, что работаешь на Викентия Бородатого, и я подумал… то, что подумал. Теперь я понимаю, что слишком поторопился, но главного это не меняет... Послушай. – Он посмотрел мне прямо в глаза и впервые без улыбки. – Все, о чем мы говорили раньше, слишком серьезная тема. Твоя уверенность, что директор – порядочный человек, делает тебе честь, но… К сожалению, одной уверенности недостаточно.
– Недостаточно? – пролепетала я, с трудом понимая, о чем он говорит, ведь ждала совершенно другого признания.
– Помоги мне собрать доказательства, – сказал он напрямик. – Только так мы сможем вывести его на чистую воду. И только так доказать его невиновность, если он ни к чему не причастен. Это не значит, что я прошу, шпионить за ним и докладывать обо всем, что происходит у вас в офисе. Только о том, что покажется тебе… необычным, странным. Похожим на уловку, на не совсем корректные действия. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.
– Понимаю – кивнула я.
Хотя, на самом деле, не понимала. Сидела растерянная, пытаясь переключиться с мыслей о любви, на разговор о директоре компании.
– Значит, вы пригласили меня, чтобы поговорить о Викентии Петровиче? – выговорила после минутного раздумья.
– Я собирался обсудить это после театра, но ты попросила не говорить о нем.
– Ах, вот в чем истинная причина.
Кажется, мои губы растянула слабая улыбка.
– Причина, – с ударением ответил Данилевский, – в том, что другого выхода просто нет.
– Почему же, есть, – быстро сказала я, вешая свою прозрачную сумочку на плечо и поднимаясь с места. – Вы могли бы оставить меня в покое. Раз и навсегда.
***
Он догнал меня в дверях и развернул к себе за локоть.
– Так не уходят.
– Спасибо за ужин.
Я вытащила из сумочки две тысячи и ткнула ему в грудь. Он не двинулся, чтобы их поймать, и обе купюры, порхая, упали ему под ноги.
– Не бойтесь, это честные деньги, – сказала я, резко высвобождая руку, чтобы уйти. Но он опять схватил меня за локоть и с силой притянул к себе.
– Ты права, причина в другом, – донеслось до моего ослепленного яростью сознания. – Причина в тебе.