Оба отказались.
Тогда председатель обратился ко мне:
— Суд верит вашему старшинскому заявлению без проверки ваших слов. Но он хочет услышать из ваших уст одно: какую позицию вы займёте в случае всенародного восстания против гетмана? Будете ли вы с оружием в руках защищать то правительство, в армии которого сейчас служите?
— Ни при каких правительствах я не служу, — сказал я. — Я служу государству. Вы, конечно, захотите более конкретного ответа на заданный вопрос. Итак: в случае всенародного восстания против гетмана активно выступать с оружием в руках против восставших я не буду. Буду ли я активно выступать на стороне восставших? Это другой вопрос. Думаю, что да. Всё будет зависеть от того, под каким лозунгом вспыхнет восстание, и от целого ряда других обстоятельств.
Председатель оглядел членов суда.
«Суд удовлетворён вашими объяснениями, — торжественно сказал он, — и считает вас свободным. В частном порядке члены суда приносят вам извинения за те неизбежные неприятности, которые вы могли испытать во время вашего задержания: возвращаться в ваш отряд вам не придётся — он уже целиком на стороне повстанцев. Можете придумать какие угодно причины вашего принудительного ухода из части — это ваше дело — и уехать этой же ночью из нашего района. Холодное оружие можете оставить при себе.»
Я возразил. Члены суда, будучи старшинами, должны понять, что такой способ отъезда будет похож на моё бегство. А бежать перед частью я не могу. Я должен быть в части, должен увидеть её, взять приговор о переходе её на сторону повстанцев и ещё некоторые документы, которые оправдали бы меня. Наконец, у меня просто есть обычная человеческая обязанность попрощаться со своей частью.
Меня признали правым.
Ночью я приехал с членами суда в деревню, взял на руки приговор, попрощался с выстроенной сотней и на глазах у всех поцеловался с Сидоренко.
Заключённого я уже не застал в арестантской.
Мои вещи отвезли к поезду, и, когда поезд уже отходил, один из старшин, защитник суда, передал мне в вагоне мой револьвер.
Восход солнца застал меня уже далеко от места стоянки и моей сотни.
Прошло десять лет с момента описанных здесь событий. Моё участие в освободительной борьбе края, моё боевое прошлое, мои убеждения, которые не позволяли мне видеть порабощённое состояние моего народа там, где я видел времена его свободы и независимости, заставили меня покинуть родные края.
Странствуя бездомным эмигрантом по разным чужим краям, я однажды оказался в одной из великих европейских столиц.
Сев в трамвай, я заметил среди других пассажиров какое-то знакомое мне женское лицо. Заметил и, пристально вглядываясь, начал вспоминать, кто это.
Дама почувствовала на себе мой взгляд, посмотрела на меня и вдруг разразилась громким криком радости, который привлёк внимание европейской публики, но остался непонятным для неё, так как был произнесён на неизвестном ей языке:
— Господин сотник!
Только тогда я узнал свою знакомую. Это была Ольга.
Целый ряд коротких отрывочных вопросов, целая каскада слов, ненужных, лишних, незначительных, и вот, наконец, я узнаю от неё:
Она живёт здесь со своим мужем. Её муж? Боже мой, да я же знаю, очень хорошо знаю его! Дмитрик, ветеринарный врач. Помните? Что, что? Наталка? Ну, да как же, она тоже здесь и тоже с мужем. Кто её муж? Хм, я, наверное, его тоже немного помню. Это тот старшина, которого подстрелили в ногу, теперь член полномочного представительства, из-за которого у меня было столько неприятностей в своё время. Правда же. Граф? Покойный отец в лучшем мире. Да, да. Умер в прошлом году здесь же, в эмиграции. Что случилось с домом? Дом сожжён, а сад, кажется, вырублен. Ах, да разве можно вспомнить всё в двух коротких словах! Что? Я еду дальше? Но ведь я должен обязательно заглянуть к ним. Адрес — пожалуйста, вот он. Лучше всего в субботу или в воскресенье вечером. Правда, в это время бедного Дмитрика не бывает дома, он так много работает! Но… Обязательно, обязательно. Я правильно слышу? Она берёт у меня слово.
Я попрощался и, когда она выходила из вагона, бросил в корзину для ненужных бумаг вместе с трамвайным билетом и её адрес, не читая.