С этим я и ушёл от графа.
«Но когда же ты, наконец, отдашь его нам, папа?» — врываясь в кабинет и привнося с собой столько жизни и движения, восклицает Наталка.
— Ну-ну-ну, бери уже, бери его!
И ласково глядя на меня:
— Они вас совсем замучают. Замучают, говорю я вам.
Наталка стремительно целует графа в лоб и, взмахнув в воздухе длинными косами, быстро подходит ко мне.
— Скорее, скорее! Нет времени на разговоры: лошади уже запряжены.
Быстро прощаюсь с графом и выхожу вслед за Наталкой.
— Но вы же быстрее — вот какой! — подгоняет она меня, схватив за руку.
Сбегаю по лестнице, едва успевая за Наталкой, и стараюсь выпросить у неё одну короткую минуту, чтобы уладить одно необходимое дело. Всего одну минуту.
— Дела? — отпуская мой рукав и удивлённо оглядывая меня с ног до головы, спрашивает Наталка. — Никаких дел!
Ольга и Дмитрик уже стоят на крыльце и ждут нас.
— Наталка! — заступается за меня Ольга. — А может, действительно что-то важное.
— Хорошо! — соглашается Наталка. — Одна минута на улаживание вашего важного, очень неотложного, беспрецедентного государственного значения гетманского дела. Где оно?
— Кто? — спрашиваю я, смеясь.
— Это ваше дело.
— Это моё дело? В волости, в деревне. Мне нужно заскочить туда на минутку и сказать одно слово старшине.
— Хорошо! — решает Наталка. — Я сейчас еду с вами туда и привезу обратно. Ольга с Дмитриком нас здесь ждут. Садитесь. Павел, в волость! — приказывает она кучеру.
Лошади тронулись с места, и фаэтон, мягко загремев колёсами по утрамбованному после ночного ливня песку садовой дорожки, отъехал.
— Сколько сейчас времени? — спрашивает она и, схватив меня за руку, смотрит на часы. — Ну, конечно, мы поздно выезжаем — и всё из-за кого? Скажите, все ли офицеры вашего светлости такие ловкие, как вы?
Мы переезжаем мостик через ручеек и видим, как две садовые девушки, наклонившись, что-то делают у воды.
Наталка вдруг наклоняется в их сторону и кричит:
— Параска, а что с Иваном? Взяли?
Одна из девушек выпрямляется и кивает нам вслед головой.
— Наших ребят забирают в сердюки, — объясняет Наталка, обращаясь ко мне.
Выезжаем из сада и, миновав сельскую улицу, останавливаемся на площади перед волостью.
Наталка остаётся сидеть в экипаже, а я быстро спрыгиваю и, мимо группы дядек, которые расступаются передо мной и нерешительно снимают шапки, вбегаю в хату.
Ещё из прихожей сквозь приоткрытую дверь я вижу портрет Скоропадского на стене с белым русским военным крестом на поле его кубанки.
Старшина и писарь быстро встают, когда я вхожу, и с готовностью, но настороженными лицами готовятся выслушать, чего я снова от них хочу.
Объясняю старшине причину своего визита и слышу сдержанный, но глубокий его вздох.
— Запишите! — говорит он писарю. — Два воза сена и тридцать корцев овса.
И, глядя на меня:
— Хорошо. Ордер есть ордер, конечно, а кто, позвольте спросить, будет нам платить по этим ордерам? Немцы — те хоть и фальшивыми деньгами, но платят. А наши...
И поднимает вверх брови.
— Не знаю, как это будет! — заканчивает он и тяжело вздыхает.
Я прощаюсь и, бросив взгляд на портрет Шевченко на боковой стене, выхожу. И, спускаясь с крыльца, слышу, как Наталка, разговаривая с несколькими молодыми парнями, стоящими в стороне, говорит:
— Почему нет? Идите, раз берут. И даже думать долго нечего — идите, я вам говорю. Надо и там своих людей иметь.
Я сел. Возница натянул вожжи.
Наталка вдруг поворачивается назад и говорит одному из парней:
— А за свою Лукию не бойся, Омелька. Будет твоя. Я уж здесь присмотрю за ней.
Сбоку надвигалась большая чёрная туча, и было видно, что нам не уйти от неё. Время от времени на ней вспыхивали молнии, и сердито, как большая собака на цепи, рычал дальний гром.
— Ну, что — я же говорила! — глядя на тучу, говорила Наталка. — А кто виноват во всём этом? Наш уважаемый гетманец.
На бедного Макара все шишки сыплются. Я только смотрел на Наталку и весело улыбался.
Удивительная девчонка. И сколько в ней этого движения и жизни! А главное — этой неиссякаемой живости, которая делает её похожей на ту беззаботную садовую птичку, которая никак не может ни минуты спокойно усидеть на одном месте.