— Стреляю! Стой! — крикнул я и протянул руку к Наталке за револьвером.
Наталка вздрогнула.
— Я выстрелю! Можно? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, вдруг просунула револьвер в щель между штакетинами, прицелилась и выстрелила.
Мужчина в полосатой кепке, который был уже шагов за тридцать от нас, как-то вдруг вытянулся на одной ноге, как те индейцы на иллюстрациях к фантастическим повестям Купера, и, ухватившись руками за стопу второй ноги, упал на землю.
— Я в ногу ему целилась! — сказала Наталка и, увидев, что я собираюсь перелезть через забор, подпрыгнула и сама начала карабкаться на другую сторону.
Дико, с взглядом безумной ненависти поглядывая из-под бровей на нас, подстреленный мужчина сидел на земле и судорожно рылся руками в карманах. Когда я подбежал к нему, он вдруг выхватил оттуда какую-то бумажку, молниеносно сунул её в рот и начал глотать.
— Выплюнь из рта! — крикнул я, подбежав.
Но он, вытянув шею, глотнул и, повернувшись ко мне, нагло разинул свой пустой красный рот.
Я взорвался. С разбега ударил его ногой со всей силы в плечо и повалил на спину. Из раны текла ручейком жидкая, как вода, кровь.
Я остался присматривать за неизвестным, а Наталка, быстро засунув мне револьвер в кобуру, побежала в деревню сообщить Сидоренко.
Я стоял и, повернув голову, смотрел, как бежала Наталка. Сверкая золотом на солнце, вились за ней, как извивающиеся гадюки, две длинные русые косы — и я в этот момент хотел быть рядом с Наталкой, крепко сжимать её руку и бежать рядом с ней.
Это был какой-то странный, твёрдый, как камень, и молчаливый, как могила, человек. Дважды я допрашивал его и в обоих случаях не добился от него ни одного слова.
Моё положение было тяжёлым и нелепым. Что мне было с ним делать?
Я позвал Сидоренко и приказал ему снова привести ко мне заключенного.
Опираясь на плечи двух охранников, он вошёл и остановился у двери.
— Садитесь! — указал я ему на табуретку.
Он сел.
— Ну, наконец-то решились ответить мне?
Он молчал.
— «Кто он может быть?» — думал я, глядя на его серое, немытое, заросшее таинственное лицо. — «Большевик, офицер-доброволец? Кто, чёрт возьми?»
Его нога была перевязана и, очевидно, доставляла ему немало страданий, потому что со вчерашнего дня его лицо значительно потемнело и похудело.
— Не хотите говорить? — сказал я. — Как хотите. Но должен заметить, что ваше молчание только вредит вам. Из ненависти или из презрения вы так поступаете, но ваше упрямое молчание сказало нам самое главное: вы наш враг. А как в военное время поступают с врагами, вам, думаю, известно.
Мои слова не произвели на него ни малейшего впечатления. Он только остро блеснул своими тёмными глазами, и по его бледным губам промелькнула едва заметная презрительная улыбка.
Но такое упрямство в конце концов может довести человека до ярости.
— Даю вам время на размышление до завтра. Но предупреждаю — это последний срок. От того, как вы будете вести себя завтра, будет зависеть ваша судьба. Вывести! — сказал я.
Он встал, поморщился от боли в ноге и, опираясь на плечи казаков, вышел.
Положение! Делай с ним теперь, что знаешь!
Я отдал приказ усилить охрану вокруг него, предупредил Сидоренко, что иду в дом графа, и уже собрался выходить, когда вдруг Сидоренко, быстро закрыв дверь, попросил меня задержаться на минутку.
Я удивлённо посмотрел на него.
— Хочу кое-что сказать господину сотнику.
— Ну?
Не зная, с чего начать, Сидоренко мялся.
— Да что такое? Говори!
Будь не военная муштра — я знаю: он протянул бы руку к затылку и там начал бы чесаться. Но перед ним его начальник — он пожимает плечами и, держа руки вытянутыми, осторожно говорит:
— Не имею права давать указания господину сотнику, но было бы лучше отпустить арестанта.
Отступаю назад и пристально смотрю ему в глаза.
Сидоренко ещё раз заглядывает в прихожую и, убедившись, что там никого нет, подходит ко мне и таинственным шёпотом говорит:
— Наступают нехорошие времена, господин сотник. В народе уже начинается что-то против гетмана.
Холодный ток пробегает по моему телу. То, что я сам ежедневно наблюдаю в настроениях народа, находит подтверждение в словах Сидоренко. Но я ни малейшим намеком не могу показать ему этого.
— Чепуху несешь! — говорю я. — В двух-трёх головах, может, и зародилось что-то — это ещё не значит, что нужно говорить о целом народе.
— В двух-трёх головах, господин сотник? — улыбается он. — Места в тюрьмах не хватит, чтобы посадить всех. Целый народ, господин сотник, в тюрьму запереть надо.