Окна открыты в сад, и в холодном, едва уловимом шепоте листьев слышится дыхание осени, а в заснувшем мёртвом покое чёрной ночи — начало умирания природы.
— Ну, куда же Наталка делась? — спрашивает Ольга.
Она зовёт девушку и расспрашивает её.
— Так долго? — удивляется она. — Да за это время можно обо всех делах на свете поговорить.
Мы начинаем играть снова, но игра снова не получается, и Ольга уже собирается сама пойти за Наталкой, когда дверь открывается и она входит. Но какая-то потухшая, притихшая, безжизненная, сосредоточенная Наталка, какая-то совсем не та, какой она всегда бывает.
— Мы не будем играть! — говорит она, садясь.
Я пристально смотрю на неё и не узнаю. Что за внезапная перемена? С кем это и о чём она говорила?
Наталка сидит неподвижно, и её руки остаются лежать так же бессильно на коленях, как она, садясь, их положила.
Я не пытаюсь заговорить с ней. О чём? Вижу, что что-то случилось, и хочу подождать подходящего момента, чтобы встать и уйти.
— Послушайте, — вдруг спрашивает она меня, — а что с тем, кого подстрелили?
Почему она вдруг о нём? Что случилось? Может, он сбежал? — с тревогой думаю я.
— С подстреленным? Ничего особенного! — осторожно наблюдаю я за Наталкой. — Молчит, как рыба.
— А можно мне будет поговорить с ним?
— Вам? Поговорить?
Почему это и о чём она должна с ним говорить?
— Он арестован, — говорю я. — Я могу либо совсем освободить его из-под ареста, и тогда с ним сможет свободно разговаривать кто угодно, где угодно и о чём угодно, либо... Но всё равно вам не удастся ничего узнать от него, потому что он упорно решил молчать.
— Удастся, — говорит Наталка и вдруг делает досадное, мучительное движение: — И как я могла его подстрелить!
Я пристально смотрю на Наталку, встаю, прощаюсь и собираюсь уходить.
Когда я вышел в сад и, сделав несколько шагов от дома, погрузился в непроглядную тьму аллеи, меня вдруг кто-то быстро догнал и схватил за локоть.
Я вздрогнул.
— Извините, я, кажется, немного напугала вас. — Это была Ольга. — Послушайте, может, вы останетесь у нас в доме и переночуете, — шепотом говорит она. — Посмотрите — куда же в такую темноту!
— Спасибо. О, действительно — такая коротенькая дорожка могла бы заставить меня даже переночевать у вас! Темноты я не боюсь, а дорогу знаю наизусть. Спасибо вам от всей души. Спокойной ночи!
— Да нет, знаете, такие теперь времена! — говорит Ольга, держа меня за руку и стоя так близко, что я чувствовал на себе прикосновения её высокой полной груди. — Впрочем, — как вы знаете, — словно с обидой в голосе, проговорила она. — Счастливого пути!
Ольга ушла, и я, свернув в тёмную аллею, пошёл дальше.
Я уже был в нескольких шагах от садовой калитки, когда на перекрёстке двух аллей услышал, как вдруг с обеих сторон на меня набросились люди и в мгновение ока, словно клещами, схватили меня за руки. Не успел я опомниться от неожиданности, как сзади на лицо мне накинули платок и придушили так сильно, что я даже услышал лёгкий хруст носовой кости. Одновременно я услышал, как кто-то быстро отстегнул у меня ремень с револьвером.
Тихо, без слов меня толкнули вперёд, и я, поддаваясь сильному сжатию рук с обеих сторон, куда-то пошёл.
На дороге (очевидно, это была дорога) меня подвели к повозке (я догадался об этом по ржанию лошадей) и тихо предложили сесть. И когда я, сдавленный с обеих сторон крепкими руками, сел, повозка тронулась и куда-то быстро уехала.
— «Историйка! — подпрыгивая от быстрой езды, горько подумал я. — Ну-ну».
У меня осталось ещё немного юмора, чтобы немного иронизировать над своим положением:
Да нет лучше, да нет краше,
Чем у нас, в Украине...
Как долго и в каком направлении меня везли — я не мог понять, потому что лицо моё было обвязано платком. Ехали, во всяком случае, довольно долго, потому что тело моё от подскоков телеги на ухабах и корягах всё-таки сильно болело.
Наконец телега остановилась, и с меня сняли платок.
— Прошу слезать! — услышал я первое, громко произнесённое слово за всю дорогу.
Я слез и огляделся. И хотя было довольно темно, привыкшими к темноте глазами я узнал ту поляну посреди леса, ту блаженной памяти «Ракитную поляну», на которую мы когда-то заезжали с княжнами во время дождя. Я узнал её по навесу и сараю, которые чернели сбоку кучами среди ночной тьмы.
Меня завели под навес, попросили сесть на бревно и со всех сторон окружили меня. Их было, как теперь я разглядел, пятеро.
Несколько секунд тянулось торжественное молчание. Наконец один из сидевших напротив меня заявил: