— Господин сотник! За выстрел, который вы произвели в ногу невиновного человека, подвергнув его жизнь смертельной опасности, вы теперь отвечаете перед военным судебным повстанческим трибуналом, заседающим в полном составе перед вами. Мало того, что вы без всякой причины подстрелили его. Вы ещё, пользуясь временной властью коменданта, схватили его, бросили в тюрьму и требовали от него каких-то признаний. Вашу вину отягчает ещё то обстоятельство, что, будучи старшиной гетманской службы, вы вооружённо напали на безоружного офицера повстанческих войск, который находился при исполнении служебных обязанностей, выполняя разведку. Чтобы вам не показалось, что вы стали жертвой разбойного бандитского ночного нападения, заявляем при этом, что вас, как офицера, судит трибунал, состоящий исключительно из самих офицеров. Признаёте ли вы свою вину и, если да, то что можете сказать в оправдание своего поступка?
Всё это, признаться, было настолько неожиданным, настолько приятно неожиданным для меня, что я некоторое время сидел молча, не имея возможности справиться с впечатлениями.
Не знаю, как истолковал моё молчание председатель суда (тот, кто обращался ко мне, по-видимому, был им), но он добавил:
— Вы вправе воспользоваться правом обвиняемого на судебную защиту. Член суда, поручик, сидящий справа от вас, является вашим защитником.
Это уже вполне меня развеселило.
Я вежливо поклонился и с приятной улыбкой, которую можно было услышать в тоне моего голоса, сказал:
— Большое спасибо высокому суду. Думаю, однако, что мне не придётся воспользоваться этой приятной возможностью по той простой причине, что всё, почти всё, что я слышал в обвинительном заключении, никак не может касаться меня как подсудимого, разве что только в качестве свидетеля.
И я начал опровергать один за другим все выдвинутые против меня тезисы. Во-первых, я не стрелял, и если я и могу быть виновен в выстреле, то разве только потому, что он был произведён из моего револьвера. Во-вторых, я не только ничего не знал о том, что человек, который был подстрелен пулей из моего револьвера, является невиновным человеком, безоружным человеком, к тому же офицером, да ещё и офицером действующей разведки, но впервые слышу об этом именно здесь, доказательством чего может служить хотя бы тот факт, что на трёх допросах, которые я проводил, я не услышал от него ни единого слова. Напротив, и сам вид, и поведение потерпевшего могли очень многое говорить о том, что имело место дело с обычным бандитом, которых теперь так много на нашей земле и борьба с которыми является обязанностью каждого, кто желает добра своему краю.
Это последнее обстоятельство стало причиной того, что я был вынужден задержать и содержать под стражей потерпевшего, что не только не может служить основанием для обвинения, но и могло бы стать обвинением против меня, если бы я, как комендант, не поступил таким образом. Теперь, когда я знаю, кто является арестованным, я не только чувствую себя обязанным немедленно освободить его, но даже считаю необходимым выразить своё сожаление и свои самые искренние извинения за досадное недоразумение. Единственное, что может послужить основанием для обвинения меня со стороны повстанческого судебного трибунала, — это то, что я являюсь старшиной гетманской службы, чья обязанность — охранять целостность государства, как и у любого повстанческого или иного офицера или казака, а не бороться с людьми, которые в интересах народа стремятся к изменению форм государственного правления.
Я закончил и замолчал.
И не мог не почувствовать, хотя и было темно, что мои слова произвели на суд большое впечатление.
— Вы заявили, что выстрел не был вашим. А кто же стрелял, позвольте спросить вас? — спросил через минуту председатель.
Я знал, я теперь очень хорошо знал, что, назвав имя истинного виновника выстрела, я нисколько не наврежу Наталке.
— Стреляла одна из двух женщин, которые были в саду вместе со мной, у которой в руках случайно оказался тогда мой револьвер, — сказал я и назвал Наталку.
Впечатление, произведённое этим на трибунал, было ещё сильнее, чем после моего первого заявления.
— Кто может подтвердить ваши показания? — спросил председатель.
— В качестве свидетеля, очевидно, я один, потому что во время выстрела нас там было только двое.
Говорить больше не о чем было. Председатель встал и, извинившись передо мной, отозвал в сторону двух членов суда. Они о чём-то тихо поговорили и наконец вернулись на свои места.
— Прокурор и защитник, хотите ли вы что-нибудь спросить? — обратился председатель к двум старшинам, сидевшим рядом со мной.