- Что устрицы? Пришли! О радость! Летит обжорливая младость, глотать из раковин морских, затворниц жирных и живых! – продекламировал он весело.
- Мы в молодости тоже Пушкина цитировали. А теперь уж я давно устриц не употребляю, - снова поддержал нас в разговоре Порфирий Петрович, - Не держаться они во мне. Пардон за пикантную подробность.
Из-за его спины вырос официант с бутылкой конька, обстучав сургуч с горлышка, он откупорил ее и попытался налить коньяк в маленькие рюмки.
- Поди отсель, мил человек, - остановил его Порфирий Петрович, - Дальше мы как-нибудь сами бутылку наклоним.
Он подвинул к себе высокий бокал размером с косушку, плеснул туда из своей рюмки, долил до половины, и никого не дожидаясь, молча выпил.
- И не пить нельзя: жизнь не дозволяет, - как бы оправдываясь проговорил он.
- Печень от выпивки сильно огорчается, - заметил я глубокомысленно, удивленно глядя на пустой бокал.
- Пустое. Если не частить, - старик охотно шел на контакт, видимо тяготился он домашним затворничеством, оно было не в его натуре, - В трудное время живем, братцы мои…. Вот сидел я нонче в цирке и размышлял, что для дрессировщика главное? Главное спину зверью не показывать…. Это есть вечный принцип нашей жизни: оглянись вокруг себя - не гребет ли кто тебя….
Умышленная грубоватость в выражениях немного напрягала, держала в тонусе. Да и «старообрядческие» словечки царапали слух. Но через это обстановка начинала быть дружеской, почти интимной. Надо было подстраиваться. Я подхалимски подсунулся, двигая по столу пухлый конверт с деньгами:
- Порфирий Петрович, я ведь на вашу широкую спину надеюсь.
- Зря, - махнул он рукой, - Департамент у нас большой, и никто в нем тебе не поможет, а насрать захочет каждый….
- Я про свой проект.
- И я про него, - конверт исчез в нагрудном кармане Порфирия Петровича, - Если проект дерьмо, это деньги за мое молчание. Не хочу даже пачкаться. Но и «топить» не буду. Буду нем как рыба.
- Да не должен быть уж настолько плох. Я ведь карьеру с «Siemens» начинал. И еще тогда мы конкурсы выигрывали. Правила еще тогда выучил.
- Ну а коли проект хорош… среди прочих равных, выделю его, замолвлю словечко, обращу внимание комиссии, - он снова плеснул в бокал коньяка, и снова выпил, никого не дожидаясь и не закусывая, - Ну уж а коли выиграет, да финансирование пойдет…, на службе не раз еще встретимся, протекцию и дальше буду составлять, - намекнул он на финансовый ручеек.
Я был нем и неподвижен. Из приближенных я сразу рукополагался в посвященные. Для меня это было главным. Я знал естественную потребность всех ничтожеств собирать вокруг себя всякую шваль и погань и, протежируя им, возвышаться в их почитании и благодарности. Необоримое желание глупых людей быть умнее всех. Так было почти везде на государственной службе, особенно в военных ведомствах. Так же предвзято я относился и к Порфирию Петровичу, но был приятно удивлен, что ошибался.
- Если судить объективно. Это верно, - начал я.
- Если судить объективно, то и кошка на переговорах уважения хочет. Что толку с этой объективности? Объективность - удел людей маленьких, слабых. Там, где начинается объективность, там кончаются власть и сила. Любая власть это чей-то чужой страх или насилие. Вкус власти несравним ни с чем! Чем ее больше, тем больше постоянная, наркоманская потребность её поддерживать… - я ждал, что он грохнет кулаком о стол, настолько азартно он говорил, но Порфирий Петрович замолчал и тих добавил, - Единственный и основной закон людской - это Несправедливость. Я знаю, вот и не ропщу.
«Уж кто бы говорил… ?! Мог бы и в коллежских секретарях уже карьеру закончить, а у него реальный генеральский чин! Вот и не ропщи!»
Привык старик первую скрипку играть, все внимание на себя тянуть. Не терпит возражений себе. Наоборот – сам возражает, всё поперек.
- Ну да ладно, не вашего ума дело, - расслаблено проговорил Порфирий Петрович.
И я пальнул наугад, желая польстить его мыслям:
- Воистину - лучше с умным потерять, чем с дураком найти, – намекая на него самого.
- Ну как знать. По-настоящему умный человек не может быть хорошим. Толку что, водиться с нехорошими людьми. Ум, жизненное знание напрямую связано с распадом доброты и совести. Да вот хоть взять меня, убедительный пример. Оттого наверняка знаю, что все разговоры о доброте - или глупость, или жульничество. Я вот, братцы мои, в юности тоже мечтал сделать всех людей счастливыми, облагодетельствовать. Хотите верьте, хотите нет.
Опять не попал. Что за противный старик. Как будто специально мне противоречит. Как будто своими противоречиями проверяет меня на прочность. И ведь не глуп, совсем не глуп. Сложится у меня с ним поработать. И тут я ощутил, что нет больше желания льстиво скоморошничать, подхалимно словоблудить, угадывая настроение. Устал я. Нервами устал. Наполнил рюмку коньяком, и тоже не чокаясь, проглотил. И вкуса особо не почувствовал.