- А почему? Интересно было бы узнать…! - через несколько секунд услышал я возмущенный возглас молодого человека.
- Потому что у тебя сфинктер слабый, - услышал я в ответ голос Александра.
Еще через несколько секунд Александр вернулся к нам, брезгливо вытирая белоснежным платком свою ладонь.
- Любви больше нет, - филосовски произнес он, - Потому что мужчин нет. Это не мужчины, а ничтожные задроченные служаки. Любить по-настоящему может только бездельник. У остальных нет для этого ни сил, ни времени…
Мне показалось, что он произнес это так, чтобы услышала Софья.
- Мой будущий жених, - произнесла она, останавливая Александра, - Так считает папа, - поправилась она, - Еще вилами на воде, а все туда же. Уже считает меня своей собственностью, - улыбнулась она.
- Pardonne moi…
- Не извиняйтесь. Так ему и надо. Думает о себе невесть что.
А я снова почувствовал теплоту в сердце, накрывшую меня по отношению к Софи.
И стал бывать у них в доме. Нечасто, но с удовольствием.
глава 9
Нередко я заезжал за Полли к концу выступления. Тогда она стремительно переодевалась, иногда даже не успев сменить сценический костюм, и мы ехали к ней. Я растапливал печь, она грела воду в большом баке…. Это было еще одно сценическое выступление. Соло для меня одного.
Я ставил большое оцинкованное корыто возле печи, открывал дверцу, выпуская жар и свет наружу от горящих поленьев. Полина наливала немного горячей воды. Пар от воды густо поднимался в воздух. Тот самый шелковый халатик скользил с её плеч, и она обнаженной входила в клубы пара. В полумраке комнаты дымилось белизной ее гладкое тело, по которому с шорохом скатывались струйки воды. Блики огня от раскрытой печи метались по её красивому голому телу, тенями прыгая по потолку и стенам.
Полина мылась, стоя в большом оцинкованном корыте, и спазмы похоти накатывали на меня неукротимо, как икота. Я лёжа наблюдал за этим выступлением, придуманным еще Ларисой. Только она до последнего мучила меня, насухо вытираясь полотенцем, дразня меня каждым изгибом своего красивого гибкого тела.
Полли не выдерживала, она тут же окутывалась большой простынею, и с дрожью от своих желаний и моих похотливых глаз, но точно не от холода, ныряла ко мне в постель.
Она была прямой противоположностью Ларисе. Я помнил Полину всю, каждую клеточку, каждый волосок, любую складочку. Но это память о живой скульптуре, потому что она почти никогда не разговаривала со мной. Вернее, никогда не проявляла инициативу, я не знал, что твориться у нее в голове. Она молчала, изредка поднимая на меня глаза, считая лишним и ненужным доводить до меня свои скудные мысли. Если я спрашивал о чем-нибудь - вежливо и коротко отвечала.
Но в постели она могла с ней поспорить, ни в чем не уступая, что буде только грудью. Даже нет. Лариса заводила и заводилась сама, фантазировала и фонтанировала, держа под контролем весь процесс. Полли, только почувствовав в себе меня, тут же отлетала, погружаясь в процесс без остатка. Как будто своим концом я нажимал на какой-то тумблерок у нее внутри, открывался клапан, и похоть заливала ее тело и мозги. Она не могла контролировать процесс ни на грамм. В таком состоянии нирваны она могла находиться часами, сутками, выматывая меня до изнеможения.
Когда я затевал с ней свою любимую игру «make love», она молча и бесстрастно подчинялась. С этого все начиналось. Она демонстрировала отрешенность, представляла это как-то так, что она, мол, вещь, принадлежащая мне на особых условиях, эротический автомат, животное, с которым я волен делать что угодно. И все ее силы в это время уходили на борьбу с собственной физиологией, потому что в ней пробуждались и бродили чувственные ощущения соития. Я здоровый молодой мужик и хотел ее так, что мог бы сутками не слезать, и ее кровь, предавая волю, бурно вскипала от мощного и неутомимого маха моего шатуна. Полина была настолько реалистичной, что я неизменно начинал ей верить. А она, корчась от отвращения к себе и ненависти ко мне, начинала извиваться и стонать в судорогах сказочного наслаждения, над которым была не властна и которое считала грязным извращением, как если бы я был жеребцом или собакой. Потом, как бы очнувшись, слабо упиралась в мою грудь, отталкивая, руки подламывались в бессилии и она снова рушилась в свою похоть, крепко обнимая меня за шею, и распахивая свое лоно навстречу мне. Боже мой, сколько радости я натерпелся от этой половой ортодоксии, сколько наслаждения я получил! А ведь я мог делать с ней, что хотел, но хотел я только одного - испытать счастье мужчины, насытившего женщину полно и сладко. Но никак не получалось. И от этого горела во мне злая неутоленность. И начинал я каждый раз с самого начала, как будто ничего еще между нами не было.