Наша четверка сложилась быстро и сама собой. Ваня отличался феноменальной памятью и отвечал за историю, я отвечал за «Арифметические и геометрические предложения», Саня возглавил стратегию и тактику военного ремесла, фехтование и физические упражнения, Леха отвечал за поэзию, искусство, театральные подмостки и прочие контакты с внешним миром. Он почему-то всем нам напоминал нежного и женственного Арамиса. Он даже краснел румянцем, как девица. Но дальше этого наше сравнение с легендарными мушкетерами не шло.
А еще мы были ровесниками и сидели в одном классе за одними партами. Если учесть, что в Училище направлялись обучаться еще из действующих артиллерийских полков, а в особенности из морских экипажей, то кадетов можно было встретить и тридцатилетних. Это нас тоже сближало.
Летом, после первого курса, мы выехали в лагеря, на стрельбы. Как говорили наши учителя - чтобы в кадетах выработалась "военная косточка", чтобы армейский образ жизни вошел в кровь, стал бы для нас и естественным и необременительным.
Тогда я окончательно понял, что военная карьера не для меня. И польстился я ею только под нажимом моего деда, и это единственное, что останавливало меня от окончательного разрыва с Кадетским корпусом. Я просто не знал, как сказать ему об этом, и по инерции продолжал учебу. Но осенью случилось два события, которые повлияли на мою дальнейшую судьбу.
Первое, это то, что вернувшись из лагерей, мы узнали о новом назначении - генерал-майора Сумарокова, отца Александра, назначили директором нашего Училища. Мы радостно поздравляли своего товарища, а он ходил грустный, понимая, что отныне ему поблажек не видать. И если раньше он мог пользоваться своей фамилией для получения некоторых преференций, то теперь эта лафа закончилась.
И второе. По возвращению из лагерей Александр как-то достал ключ от запасного выхода из нового гимнастического зала. Как он это сделал – осталось тайной. Отделка велась только днем, а вечером корпус замирал, никем не охраняемый. Мы могли украдкой, беспрепятственно выходить в город после отбоя. Чем мы и пользовались довольно часто. Именно тогда у нас зародилась любовь к «сценическим искусствам». Именно тогда мы познакомились с Ларисой, начинающей танцовщицей кордебалета.
Мы настолько обнаглели и чувствовали свою безнаказанность, что когда выпал первый снег, мы не обратили внимания, что на нем остаются наши следы.
Преподаватели, те кто ночевал в училище, в полном составе ждали нашего возвращения. По заправленным койкам несложно было понять – кто отсутствует. Далеко за полночь мы стояли по стойке «смирно» в гимнастическом зале.
- Последний раз спрашиваю – чей ключ? - вахтенный офицер стоял перед нами, крутя в руках ключ от входной двери.
Он поспешил вынуть его из двери сам, вместо того, чтобы дождаться, кто его положит в карман. А может умышленно. Теперь получалось, что ничей. Оставалось дело техники – дать время подумать и дождаться признания. И пока мы вчетвером взглядами сверлили потолок, вытягиваясь в струнку, я сделал шаг вперед и развернулся лицом к строю. Для всех это оказалось полной неожиданностью. Даже для преподавателей. Они удивленно уставились на меня. До этого они тупили взглядами в пол, понимая, что ключ принадлежал Александру и, понимая какой утром разразится скандал.
А что тянуть? Из нас четверых я был самый худородный. К тому же я уже тогда начал посещать воскресные курсы Санкт-Петербургского университета, чтобы продолжить образование, и весной поступать на естественное отделение физико-математического факультета университета. Только об этом я пока не хотел говорить деду, иначе в момент лишусь его содержания. Думал ли я о друзьях в тот момент? Да, думал. Я понимал, что репутация моих друзей пострадает в значительно большей степени, чем моя, которой, если честно, я еще не заработал. И если признается Александр, то какое пятно будет на репутации его отца. О чем я тогда не думал, это о степени наказания, и на что я буду существовать ближайшие полгода.
К восьми утра рапорт о произошедшем лежал на столе начальника училища. Реакция последовала незамедлительно. Мое «чистосердечное» признание не влекло за собой каких-то дополнительных разбирательств. До конца недели я оказался на улице, без жилья и средств к существованию. Но в имение к деду я ехать отказывался, даже под страхом смерти. Родители были далеко за Уралом, и помочь мне не могли. И только тогда я в полной мере осознал, в какой беспросветной заднице я оказался.