Парадокс – но она не предъявляла на меня никаких прав, как на собственность, не возлагала на меня ответственность за случившееся, что непременно делали со мной даже замужние дамы (заламывая руки, они винили меня в своих изменах). Я был совершенно свободен, и это меня держало сильнее любых оков. Я сам, добровольно, по своей воле становился колодником, в душе возмущаясь таким пренебрежением к моей персоне. Я готов был добровольно сдать свою свободу, но оказывается на нее никто и не посягал, на нее никто не претендовал и оказывается ценность она представляла только для меня, стремительно обесцениваясь в моих глазах.
«Все не так. Снова все не так! Обычно, после близости, выдираешься целый вечер из этого дамского нытья про любовь. А тут стоило только обмолвиться… и уже стоишь дураком на веранде с разведенными руками и в полном одиночестве… право слово – даже обидно…!»
Я рассмеялся своим мыслям. Я рассмеялся своему накрывшему счастью!
«И снова же – все утро ни слова про любовь… и вчера, и месяц назад, и вообще за все время нашего знакомства она даже намеком, вскользь не обмолвилась о ней. Тогда что же это, как не любовь?! И вспомни – чем настойчивее тебе твердили о любви, тем чаще они оказывались пустыми словами».
И чем дальше я отходил от ее дома, тем поскорее мне хотелось вернуться.
глава 12
Я и сам сразу почуял, звериной моей природой, тайной пружиной моего нутра - вспыхнуло внутри чувство опасности, сигнал отдаленной тревоги - почуял я опасность, беспокойство шевельнулось, страх пробежал холодком, как будто в пропасть заглянул, в бездну…. Но отмахнулся самоуверенно.
Еще зеленые, но уже уставшие от пыли лопухи. Сиреневая сырость вечернего воздуха. Дымчато‑красный сполох догорающего заката. Тяжелые сочно‑желтые мазки медленно вянущих золотых шаров в палисадниках перед маленькими, негородскими домами. Чугунная калиточка в невысоком заборе. И мягкий разноцветный свет из круглого витража над входной дверью.
На старой дуплистой яблоне возле калитки висят маленькие краснобокие яблочки. Я сорвал одно, надкусил, вкуса оно было вяжуще-кислого, с тонкой горчинкой вызревающих косточек. И почему-то холодное, пахнувшее землей и дождевой свежестью. Зачем я это сделал? Ведь все равно проглотить не смог. Выплюнул. Но до сих пор помню горьковатый привкус этих яблочных косточек.
Софи ждала меня, предусмотрительно отпустив служанку из местных, которая приходила убираться и готовить. Наверняка, она целый день ходила, фантазируя в голове продолжение нашей утренней встречи. Откуда я это знаю? Потому что я сам весь день был в бурных фантазиях, восторге и сомнениях. От одного только воспоминания у меня начинали трястись руки и внутренний жар выгонял испарину на лоб.
Попирая приличия, вечерний чай и пустые разговоры ни о чем, мы молча, сразу поднялись на второй этаж, в ее спальню, и вся она, горячая, гибко‑мягкая, душистая, как пушистый зверек, попала мне в руки.
…Будто в бреду говорили мы - быстро, яростно, смятенно, и весь наш горячечный разговор был просто криком: моим оголтелым и торжествующим «ДА!» и ее отчаянным и бессильным, заранее побежденным, подорванным любовью и желаниями, слабым внутренним протестным «НЕТ!». Я лихорадочно шарил по ней руками, расстегивая пуговицы, кнопки, раздергивая крючки, а она не пыталась помешать мне, и от этого я становился многоруким, как Шива. Я испытывал к ней в этот миг нечеловеческой силы желание, небывалое море похоти затопило меня.
Она подставляла себя под град моих поцелуев. А я уже расстегнул на ней юбку, стащил блузу, рывком раздернул крючки на корсете, чулки заструились вниз, и моя трясущаяся рука скользнула по шелковой замше ее бедра в проем и вобрала в ладонь горячий бутон ее лона, ощутила влажность естества ее….
Пока раздевал ее, от прикосновений, от быстрых поцелуев, от одного только поглаживания ее томно‑розовой кожи, гладкого сухого живота, от тепла между ее ногами, охватило меня невероятное возбуждение: трясется сердце, теряешь дыхание, и дрожь бьет, будто мне снова шестнадцать лет, и невероятная гибкая тяжесть заливает низ живота….
Подхватил я ее совсем нагую на руки, сделал два шага на негнущихся ногах, положил нежно на постель, и продолжил покрывать ее тело поцелуями, сдирая с себя остатки одежды….
Я стоял голый у темного квадрата раскрытого окна и курил, внимательно рассматривая слоистые синие завитки дыма от сигареты.
Ослепительный белый свет, колуном развалил мохнато‑серое небо. Молния, иззубренно‑синяя, шнуровая, визжащая - через войлочный купол облаков. Упали первые крупные капли дождя, и тут же отвесные струи обрушились на подоконник.