И запахло пронзительно и приятно.
Неужели так может пахнуть воздух? Сначала пахнуло прибитой пылью, и сразу же стираным бельем, стынущей рекой, умытыми дождем яблоками. Вздохнул я глубоко и махнул руками, словно собрался лететь. Закинул их за голову. Тишина. Покой. Свежий воздух с запахом яблок. Только шелестящие капли дождя по подоконнику.
Софи встала с кровати и подошла ко мне, обняла за талию, прижалась боком. От ее кожи струились легкие волны сухого жара.
- Прости, что снова доставил тебе боль, - я обнял ее за плечи и прижал к себе.
- Боль связана с любовью. Раз уж одарила природа людей радостным безумием любви, то и боль обязательно берите, дорогие сограждане.
Откуда она все это знает? И первый раз я услышал от нее про любовь. И то робко, опосредованно.
Софи полуобернулась ко мне, заглянула в глаза, и так по-детски ласково-просяще прошептала:
- Можно я его потрогаю? – и тут же смутилась от своей просьбы.
Я только успел вздернуть брови, то ли от удивления, то ли от согласия, но рука Софи уже протянулась к нему, тронула его усталого указательным пальцем. Я непроизвольно напряг его, он дернулся от нежного касания пальцем. Но вместо того чтобы «айкнуть» от неожиданности, и отдернуть руку, она сомкнула пальцы, и мой не совсем еще упавший член оказался в плену ее ладони. Софи была похожа на ловца змей, удачно схватившего змею у самой головы. Она подвела снизу другую ладонь и разжала пальцы, и мой надежный товарищ уютно вывалился ей в ладонь.
Она не спрашивая, тут же встала на колени, приблизила его к своему лицу, и нежно, как котенка погладила. Потом розовым, кошачье‑острым язычком облизнула пухлую нижнюю губу и им же дотронулась до головки.
У меня затряслись поджилки от этих поглаживаний и касаний. Мой чертяка затвердел в ее руках. И опять посмотрел я сверху в ее бездонные пропасти, полные черноты, сладости, счастья моего. Я смотрел в ее пылающее лицо и чувствовал к ней снова острое желание соития.
Она привстала с колен и потянула меня в сторону постели. О Господи, как она была красива тогда! Как пахло от неё дождем, горячей горечью, гвоздикой!
Я целовал её всю, лежащую на кровати, и как мог, длил это непроходящее колдовское наваждение, сказочный морок, долгий волшебный сон наяву. И её тело отзывалось на мои ласки стонами блаженства.…
Она перевернулась на живот, и прошептала:
- Счастье полно только с горечью, любовь с болью. Раз уж одарила природа людей этим безумием любви, то помоги мне пройти это безумие до конца. Потом будет всё не так. А коли ты себя саму не любишь, то ты и боли сладострастия не познаешь.
Я не понял намеки её путаной речи, загадочно-колдовских слов, а она подтянула колени к груди, встала на четвереньки, глубоко прогнувшись, даже не выпрямляя руки, а положив на них голову, с вызовом посмотрела на меня.
- Помоги мне стать настоящей женщиной….
Я пристроился к ней сзади, с усилием ввел в нее свой поршень, уже готовый к работе.
- Нет. Не так. Я хочу выше….
И еще не подумав как следует, ничего не сформулировав, а только бешеным томлением предстательной железы, оголтелым воем семенников, пудовой тяжестью в мошонке ощутил я невозможность жизни без этой девочки, нежной, прекрасного домашнего цветочка, выращенного в плодородном горшке чадолюбия, в заботливом парнике отцовского воспитания.
И в ее глазах, в прекрасных медовых коричнево‑желтых зрачках, мелькнули и засияли золотые ободки предстоящих обручальных колец. Маленькое желтое колечко ‑ первое звено цепи, которой она накрепко приковала меня к себе.
Скованные одной цепью.
глава 13
Я уже задохнулся от воспоминай нашей первой близости и тут - как внезапный ожог, как полное и окончательное пробуждение - пришло то воспоминание, и муки борьбы с усталой памятью сменились ужасом. Я понял, что сам себя заманил в ловушку.
Сглазили меня. Навели порчу. Морок захлестнул меня, погрузил в чад, омрачение ума наступило. Ничего не лезло в мою ошалевшую башку, кроме Софи. Засыпал с ней или просыпался, во все времена, в любых делах думал только о ней.
Каждый мужчина знает: бывает в его жизни баба‑наваждение. Не в красоте дело, не в уме и не в возрасте. Может, в нации? Нет, это совсем другое. Потому что у нее штука не обычная, а обложена для тебя золочёными краешками. Медом помазана. И еще не кончил, не свела тебя, не скрутила счастливая палящая судорога, тебе еще только предстоит зареветь от мучительного черного блаженства, когда, засадив последний раз, ощутишь, как хлынул ты в нее струёй своей жизни, а уже хочешь снова опять! опять! опять!