- Точно вы сумасшедшие. Слово на веру вам уже мало, - пробурчал Иван.
После литургии мы стояли с Александром возле церкви, дожидаясь кортежа Софии. Венчание было назначено на после обеда. Народ быстро убывал. И тут же прибывал. На венчание были распахнуты двери и православным и католикам. Уже кое-где была слышна тихая польская речь. Из церкви вышел Порфирий Петрович, запахивающий на ходу свою шубу. Я как-то раньше не замечал, но он иногда приходил в наш приход исповедаться и причаститься. Со времени нашего знакомства мы протолкнули с ним еще три проекта и стали если не друзьями, то хорошими знакомыми. Хотя отношение его, слегка высокомерно-поучительное осталось. Он подошел к нам с Александром.
- Так как на счет свадьбы, Порфирий Петрович? – спросил Александр.
- Нет уж, увольте. Стар я таскаться по балам да по свадьбам. Дело молодое. А мне все больше по поминкам. В мои года о душе думать надобно. А вам надо пережить наступающие времена. Вспомните-ка Одиссея, героя вашей юности. А ведь в жизни он оказался трус, провокатор, грязный прохвост и изменник…. Но запомните на всю жизнь: главный подвиг Одиссея в том, что он выжил…. Он пережил всех, улеглась пыль веков, и Одиссей остался в памяти потомков умным, бесстрашным, благородным героем…. Ваша задача проста - надо только выжить. Подарок за мной. Честь имею кланяться….
- А может все же передумаете? А? Порфирий Петрович?
- Ну уж я сказал…!
А потом Александр держал корону над моей головой и отец Александр читал нараспев:
- Венчается раб божий Сергий с рабой божьей Софьей….
И краем глаза я заметил, как где-то в толпе промелькнула Полина. Или мне только показалось.
Жизнь казалась раем! Рай - это жизнь. Ей Богу, жизнь ‑ это и есть самый лучший рай! Я оказался в невыразимо прекрасном раю, название которому - Софи.
глава 15
Память. Удивительный, мучительный дар. Загадка Мнемозины, дочери Урана и Геи - тайна, не имеющая ответа!
И терзает меня сейчас страдание памяти - мука воспоминаний, чувств, горечь безнадежной попытки повторить истаявшие ощущения из той, прошлой жизни, ушедшей навсегда. Я истязал свою память, я мял ее руками, я тискал ее страстно и зло, как солдат толстую сиську. Мне надо было выдавить живую каплю чувств, малую толику закваски старых переживаний.
Подступил рассвет, мокрый и серый, как помоечная кошка. Солоно. Будто от крови во рту. Спать хочется, но все равно не засну. Одному быть страшно. Но все равно сон этот быстрый, наверное, проглотил меня на три минуты, но был он глубок и черен, как прорубь. А вынырнул я оттуда, еще не проснулся, но понял, что это лязгают засовы на двери камеры. Открыл свои опухшие глаза - и гнусный враждебный мир, как разъяренная собака прыгнул на меня, беспомощного, лежащего. И сразу зажмурился от страха. Я был повержен. Я был по‑настоящему лежачим в углу камеры. Лежащему на земле падать некуда. Сломалось хитроумное лекало, по которому судьба выписывала невероятные кренделя моей жизни.
А теперь бездна заглянула в меня.
Я вспомнил, что было вчера. Вспомнил и ужаснулся.
Вчера меня приговорили к смерти.
В ней медленно, неотвратимо зрело ужасное состояние - бесстрашие. Может еще рожденное до меня. Явление всегда и везде патологическое, а в наших условиях - чистое безумие, ибо имело единственный, не имеющий вариантов результат - мучительную смерть. Выбора между достойной смертью и бесчестной жизнью не существовало.
Правильная она была или не правильная - глупо об этом теперь рассуждать, ее ведь не переделаешь. И тогда ее было не изменить.
Мы смотрели друг на друга и молчали. Молчание подобно крику - cum tacent, clamant, красноречивое молчание. И чем бы закончился этот страшный немой крик, застывший в воздухе, Ах, какая тишина, какое молчание, какая тягота немоты разделяла нас!
Она засмеялась! Она смеялась, и лицо ее, озаренное злым смехом, стало еще прекраснее.
- Серж, постой…!!!
Но звук вдруг плавно ушел, будто выведенный регулятором, и сама Софи вдруг стала текучей, блекло‑серой, дрожаще‑множащейся, нечеткой, пока не исчезла на тусклом фоне окна. Спрашивать не было желания и смысла, я знал, что язык, губы мне не повинуются, я нем. Прострация немоты, глухоты, слепоты. Я стал могилой самому себе.
Сухой хлопок выстрела расколол воздух….
Казалось, даже птицы перестали петь в саду. Или может я оглох от этого выстрела судьбы, разделившей надвое мою жизнь. Зрение толчками возвращалось ко мне. Я видел, как он медленно падает спиной на кофейный столик, держась руками за горло, и лезет мне в глаза его нелепо-торчащий член, глупо помахивающий из стороны в сторону….