Она пленяла какой-то неуловимой и непонятной прелестью улыбки, пикантной, задорно-кокетливой мимикой. Ее грациозная некрасивость возбуждала и привлекала больше, чем аристократическая красота иных особ, а детская непосредственность, открытость, наивность теплотой накрывала мое сердце. Глядя в ее искрящиеся, прищуренные смехом глаза я не смог промолчать:
- Да неужели?! А что, в жизни Вы смотрите и улыбаетесь совсем по-другому?
- Ну конечно…! – от незнания мной таких очевидных истин ее глаза удивленно распахнулись, зрачки расширились….
О-ох, эти проклятые, огромные, черные, чуть влажные глаза. Впрочем, никакие они не черные – густо-карие. …В них была вечность ореха и сладость меда, бездонность зеницы, предрассветная голубизна белка, зверушачья пугливость и ласковость пушистых ресниц. И жалобная влажность. Как умытая ливнем, наполнившаяся соком спелая вишня, готовая в любую секунду вдруг брызнуть прозрачной слезой.
Я даже не заметил, как мы плавно влились в вальс, совсем не мешавший мне любоваться ее глазами. Она не кокетничала, не жеманничала, к чему я был давно приучен другими дамами, она была не такой, как все, она молча топила меня в своих глазах, переливала в себя, забирала мою душу…. Правда, тогда я этого еще не осознавал.
Своих товарищей я отыскал на дальнем конце стола. Любитель вкусно поесть, Толстой все так же неизменно «дирижировал» вилкой, пытаясь снизу вверх заглянуть в глаза Сумарокову:
- И все же, mon cher Александэр, Вы как будто с луны свалились, танцевать молоденькую незамужнюю барышню два тура кряду… это есть верх неприличия…! – и едва сдерживая ехидный смешок, - Ладно бы она была женой вашего полкового командира….
Сумароков, «защищаясь» от вилки товарища бокалом шампанского, добродушно пытался парировать:
- Любезный monsieur Иван Сергеевич, а таскаться по балам без жены, это для Вас не mauvais ton?
- Как будто Вас это не касается, chère amie. К тому же я не трогаю мягко за талии, кхе и ниже, всех юных особ, а только закусываю, и надо сказать, делаю я это с позволения моей благоверной, которая со дня на день должна разрешиться родами. Comprenez-vous?
Было презабавно смотреть на пикировку друзей, обвиняющих друг друга в безнравственности и неприличностях, при этом тут же совершая их на каждом шагу.
- Mon chéri, Вашу способность к деторождению и неуемную потребность в… - тут Сумароков замялся, желая вернуть «кхе» и не желая как-то словом задеть милейшую Наталью Андреевну, жену Толстого, уже успевшую родить ему двух прекрасных наследников, - Вашу потребность в «продолжении рода», мы уже давно знаем, но вот утаивать от друзей свой новый чин камер-юнкера…! И не отметить его даже в узком кругу - это уже nonsense!
- Но ведь уведомление должно прийти только после Нового года….
- Вань, но ведь «Табель» уже подписан и ты знаешь, что тебя утвердили, - трогательно поднял брови Александр, - Официальное уведомление оставь для родственников.
Эта новость давно ни для кого не была тайной. Толстой, наконец-то решился оставить военную службу, как только ему засветил придворный чин, за который хлопотали все его высокие родственники. Да и правду сказать, военный из него был никакой, в отличие от Сумарокова, в роду которого были сплошь одни генералы. Высокий энергичный красавец, с командным голосом и неуемной долей авантюризма, кому же, как не ему делать карьеру на военном поприще.
- Алекс, а твои погоны флигель-адъютанта?! Кабы ты от них не отказался….
- Белые мундир-колеты, золотые кирасы, каски с «голубками», а уж эти замшевые лягушачьи лосины…! - перебил его Сумароков, - Бррр, нет, это все «великолепие» не для меня. Я вот все думал – ежели прижмет, так и расхомутаться не успеешь, это ж сколько времени надо потратить… конфуз!
Толстой от неожиданной шутки поперхнулся и прикрыл жующий рот рукой, дабы от смеха не прыснуть едой во все стороны.
- Ванечка, я памятую заповедь государя нашего «амператора всерассейскаго» Петра Алексеевича, наипервейщего стратига,- назидательно продолжил Александр, - «Дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам чины получать»….
В роду Сумароковых не особо почитали полководческие заслуги Петра I, и при каждом удобном случае старались это подчеркнуть всяческими способами.
- Ты видно, нынче, целью задался «униженья чинить»? – тут же отреагировал Толстой словами того же петровского циркуляра, принимая на свой адрес нахала и тунеядца.