Полина с бокалом сидела на ручке кресла, на том самом месте, где совсем недавно сидела Лариса. Она встала и подошла ко мне. Я налил себе еще рюмку, выпил, погладил ее по плечу:
- Ну что, Полли, передача полкового знамени прошла успешно, в торжественной обстановке… как подобает…, - я нервно пытался подобрать слова чтобы закончить фразу.
Она болезненно дернулась, как от неожиданной пощечины, зажмурила глаза и опустила голову.
- Да не напрягайся ты так, - сразу пожалел я о сказанном, - Всё в этом мире имеет свое название и свою цену. И ты здесь не в монастырском приюте.
Я опустился в кресло, посадил ее рядом и совсем тоскливо закончил:
- Это я скорее для себя, чем для тебя…. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом; время рождаться и время умирать…»
А из-за ширмы с расстановкой и шумным сбивчивым дыханием доносился громкий голос Ванечки:
- Вот ты давеча говорил о пользе Отечеству…. Так я отвечу…. Военная служба вообще развращает людей. Ставит поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда. Ты слышишь меня, Александр? – он на секунду замолк, переводя дух, – Так вот, она освобождает людей от общих человеческих обязанностей, взамен которых дает только условную честь полка, мундира, знамени и безграничную власть над другими людьми. Это с одной стороны. А с другой стороны - рабскую покорность высшим себя начальникам….
Сумароков громко рассмеялся. Он сразу понял, что Ванечка не простил ему «нахала и тунеядца» и ищет повод сатисфакции, или вполне возможно, принижая военную форму, пытается обелить свое камер-юнкерство.
- Эко ты запел, еще мундир не успел поменять, - принял выпад Александр, - И как это Вы, граф, мыслите свой разумный и полезный труд при дворе Его Императорского Величества…?!
За ширмой послышалось громкое сопение и сдержанные стоны Вани. Через минуту оттуда появился раскрасневшийся и вспотевший Толстой, застегивающий на животе сорочку и натягивая на плечи подтяжки. С дыханием, как после продолжительного бега, он блаженно завел глаза от только что полученного наслаждения, и изрек с довольным видом победителя:
- Эх…! Отвратительна животность зверя в человеке… – он схватил бокал холодного шампанского, с удовольствием залпом выпил, утолив жажду, - Но когда она в чистом виде, - он поднял назидательно указательный палец - То ты, с высоты своей духовной жизни видишь и презираешь ее…! Пал ли, или устоял, ты остаешься тем, чем был. Но когда это животное скрывается, - он перешел на обличительный тон, - Под мнимо эстетической, поэтической оболочкой и требует пред собой преклонения, - он указал пальцем на Сумарокова, - Тогда, обоготворяя животное, ты весь уходишь в него, не отличая уже хорошего от дурного, – он театрально выдохнул и развел руками, - Тогда это ужасно…! Voila!
Сумароков покатился со смеху, наконец поняв, что Толстой цитирует Толстого, своего известного родственника. Сквозь смех, он весело влепил в ответ той же монетой:
- «…Порочные люди хотели исправлять порочных людей и думали достигнуть этого механическим путем. Но из всего этого вышло только то, что нуждающиеся и корыстные люди, сделав себе профессию из этого мнимого наказания и исправления людей, сами развратились до последней степени и не переставая развращают и тех, которых мучают…».
- Это ты, ТЫ, называешь меня нуждающимся и корыстным…!? – сдерживая смех, продолжал театральничать Ваня.
- Ну а кто тебя загнал за эту ширму? – Александр победно прищурился, кивнув на девочку, следом вышедшую из-за той же самой ширмы, из-за спины Ивана, - Нужда или корысть?
Вообще наш Ванечка был неутомимым словесным задирой. И самым младшим из нас. Поэтому все, даже самые колкие и обидные словоблудия, ему всегда сходили с рук, как младшему и любимому брату. Цитирование классика в такой пикантной обстановке даже меня не оставило без улыбки. Я редко встревал в их перепалки, но в этот раз не удержался:
- Так как, как доходят люди до этого порока, разврата и преступления? Как они нисходят на степень животного, скота…?
Они оба замолчали и удивленно уставились на меня, не понимая – это я от себя или тоже цитатой.
- Обвинить-то легко, очень легко, - продолжил я в тишине, - Но ведь как взглянуть на падшего человека – не тяготеет ли часть этой вины на каждом из нас, на всем обществе нашем, столь щедром на филантропические возгласы, обеты и теории.
- Бра-во…! – удивленно выдохнул Сумароков, понимая, что я отчасти на его стороне.
- Серж, кто это? – опомнился Иван, – Не припомню, чтобы хоть кто-то часть вины брал на себя.