Дитрих отлично плавал и вообще был он ладный, тренированный. И Валик не раз думал о сестре: вот бы ей познакомиться с Дитрихом! В такого немудрено влюбиться.
Женя и в самом деле приехала навестить его и пожила на хуторе три дня. На смуглых скулах Дитриха проступили темные пятна, когда они знакомились, и Валик с удивлением подумал: «Надо же, покраснел!» А сестра как раз осталась спокойной. Хотя, конечно, Дитрих ей понравился. Но она скоро уехала.
В те три месяца юноша и его новый друг много разговаривали. Вначале круг тем был широк, но, все больше привязываясь к Лаберницу, Валик и сам не заметил, как их разговоры свелись к одной теме. Германия – родина, немецкий дух, немецкая воинская доблесть, немецкие черты характера, утверждающие превосходство немцев над другими народами... Дитрих называл его только Вальтером, и вскоре юный Штоль тоже стал звать так себя даже мысленно, отказавшись от привычного Вальки. Он, в общем-то, всегда любил немецкую литературу, особенно Гёте, «Годы учения Вильгельма Мейстера» и «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Но новый друг открыл ему Ницше, нибелунгов, Зигфрида и Заратустру... Свобода духа, сильная личность, нация избранных – какие это были притягательные разговоры и будоражащие кровь идеи! Ты слаб телом, но сила твоего национального духа возобладает над всем и возвысит тебя! Как сладко было шестнадцатилетнему мальчику верить в это...
В конце мая Дитрих уехал, не сказав куда, а Вальтер вернулся в город с надеждой, что его прекрасный друг еще объявится – тот обещал.
И вот осенью, в теплый сентябрь 1915 года, он появился в Аккермане, нашел осиротевших молодых Штолей и не отказался от предложения Вальтера жить в их большом и пустом доме. Звали его уже по-другому – русским именем, и от Вальтера он не скрыл, что выполняет секретное задание германского военного командования. Сначала с долей сомнения, но через несколько дней, попав вновь под обаяние этого человека, уже восторженно, юноша стал ему помогать. Как и другие гимназисты, он ухаживал в городском госпитале за ранеными и заодно внимательно слушал их разговоры, иногда сам задавал незамысловатые вроде бы вопросы. Солдатики охотно отвечали любопытному пареньку. А тот дома аккуратно записывал все и отдавал заметки Дитриху. Раза три Лаберниц посылал его с записками в кафетерий в центре города. Один и тот же человек приходил, садился рядом, незаметно брал из-под салфетки записку, выпивал чашечку кофия и удалялся. Вальтер понимал, что эти поручения – так, мелочь по сравнению с тем, что делает сам Дитрих. Тот часто на несколько дней исчезал, а, появившись, потом днями не бывал дома. Но все же выпадали спокойные, почти семейные вечера, когда они втроем пили чай, разговаривали.
У Женни с Дитрихом отношения складывались непростые. Если для Вальтера слова старшего друга казались истиной во всем, то она возражала ему, тихим голосом говорила: «Но ведь это земля, где мы родились, а такое место всегда называется родиной...» Вальтер вскакивал, размахивая руками, говорил о зове крови, дискриминации, поминал пропавшего отца. Дитрих молчал, слегка улыбался. Девушка спокойно слушала, а потом говорила: «Лучше бы Валика не вмешивать в такие дела», чем вновь вызывала бурные восклицания брата и мягкие уверения Лаберница в том, что нет никакой опасности, что скоро все кончится, а истинный патриотизм будет вознагражден. Она пожимала плечами и уходила первой, провожаемая ласковым и грустным взглядом Дитриха. А однажды ночью Вальтер случайно увидел, как тот осторожно и бесшумно уходит от Жениной двери. Вышел ли он оттуда или просто подходил к комнате, юноша не понял, но сердце у него заныло. Хотя потом он и говорил себе: «Ну а даже если... Ведь я сам представлял их рядом, мечтал, чтоб сестра в него влюбилась. Значит, хорошо!» Но хорошо на душе почему-то не было.
В первых числах ноября Дитрих приказал Вальтеру поехать на хутор и вернуться в город на телеге, загрузив ее товаром, чтоб не было подозрений. Юноша привез перец, баклажаны, тыкву, подсолнечное масло и сыры со своей маслобойни и сыроварни. На привозе, не заказывая большой цены, очень быстро все продал. И погнал на пару с Дитрихом телегу обратно, нагруженную тяжелыми ящиками, прикрыв их просто пустыми мешками, благо никаких постов на здешних дорогах отродясь не было.