Маша охнула.
Чуб громко ойкнула.
За 13 часов холодной войны обе успели произнести нечто подобное:
«Я не уверена, что хочу быть Киевицей… Тут как-то сразу все наложилось. И то, что я из дому ушла, и то, что мы не можем в церковь войти. Я мимо Владимирского собора сегодня шла, меня как ударили!» — сказала студентка, понимавшая лучше иных, о чем глаголет им Катя.
За право владеть этим Городом у нее, как и у старшей из Трех Киевиц, отобрали всю ее жизнь — ее любовь, ее «я»!
«Я — певица! Певица, а не Киевица! В гробу я видела всех киевских ведьм и их дурноватый Суд. Думаешь, я так мечтаю по ночам на звезды таращиться? Я могу сама стать „звездой“!» — прокричала выпускница Глиэра, для которой жить и петь + прославиться были понятиями-синонимами.
Но, оказалось, говорить и слышать — не одно и то же!
Особенно, коли услышанное сказано Катей — Катей, держащей в руках незримые весы, на одной чаше которых лежал ее реальный, взлелеянный и прибыльный бизнес, а на другой — иллюзорная роль хранительницы Киева, обернувшаяся синонимом полного краха и разорения.
«Это конец!» — в отчаянии поверила Маша.
Она невольно бросила взор на иные Весы. Но Весы в руках Киевицы Марины опровергали ее эмоциональное мнение. Они остались такими, как были, — неровными, но стремящимися к Равновесию.
«Выходит, так должно быть?» — экстренно попыталась понять Ковалева.
Но как «так»?
Катя должна все воскресить?
Или Акнир должна все разрушить?
Весы внутри Маши, бывшей Весами по зодиаку, заплясали, как качели на детской площадке:
«Что сказать Кате? Да? Или нет?!!»
Ведь произнося «мы едем и воскрешаем», под «мы» Дображанская подразумевала ее — единственную из Трех, осилившую обряд воскрешения.
Катя не сомневалась: Маша поможет. Отказать ей — означало предать ее.
Но что означало согласиться?
«Что делать?!»
— Вы вправе отказаться от Киева, — величественно сказал Катин Демон. — Вправе поступать, как считаете нужным. Вы — свободны. И до тех пор, пока вы — Киевица, ни я, ни Василиса Андреевна не можем вас остановить. Но я обязан предупредить вас о расплате.
Маша вся обратилась в слух, умоляя того, кого видела ночноглазым брюнетом, быстро сказать что-то весомое, способное перевесить правую или левую «чашу».
— Ты дурной? Тупой? Идиот?! — Катя в неистовстве смахнула со стола бледно-синюю вазу. — Пошел на…! — послала идиота блондина. — Маша, ты едешь со мной. Моя машина внизу. Конец разговорам!
«Конец!» — у Ковалевой обмякли колени.
— Прежде чем уважаемая Мария Владимировна скажет вам «да» или «нет»…
Со времен своего превращения в человекофоба Киевский Демон еще ни разу не вызывал у Маши такого приступа острой — человеческой — любви!
— …я займу у вас ровно семь минут и тридцать восемь секунд, — невозмутимо договорил ночноглазый.
Еще ни разу не вызывавший у Маши такого уваженья своей невозмутимостью.
Еще ни разу не вызывавший у Кати такой страстной ненависти!
Екатерина Дображанская не была сдержанным человеком. Она была человеком, обладавшим достаточной силой, чтоб сдерживать себя.
Но сил у нее не осталось.
Боль утраты, примороженная анестезией (решением во что бы то ни стало вернуть все назад!), страх, что сделать это ей не удастся и она в мгновение ока станет никем и ничем (нищей, проигравшей!), черный тайфун, мчавшийся внутри нее по спирали, вырвался наружу.
Тайфун с женским именем Катя опрокинул стол, на котором секунду тому проживала покойная ваза, ударил альбиноса (увернувшегося и от руки, и от пришедшей ей на подмогу ноги), помчался к двери:
— Маша, пойдем!
Маша осталась на месте.
— Всего семь минут и тридцать восемь секунд, — сказал Демон. — Без Марии Владимировны вы все равно не сможете осуществить задуманное.
— Маша? — Катя стояла у выхода.
Даша, сидевшая в стоящем рядом с выходом кресле, подхватила кошку и поспешила прочь от греха.
— Маша, ты отказываешься мне помочь? — позвала Катерина.
— Дайте хотя бы ей право дослушать меня, — сказал Киевицкий.
Катя проглотила блондина взглядом.
Даша, спрятавшаяся за спиною у рыжего, влюбленно взглянула на его золотую макушку и, за невозможностью прижать Яна к груди, покрепче обняла свою Пуфик.