— Что напишет? Стихи? — заморгала Маша.
— Это Ахматова писала стихи! А Акнир пишет заклятья! Она — чароплетка! А литература и магия мазаны одним миром. И мы, и они пытаемся сложить слова в абсолютной гармонии — божественной гармонии, ведь Бог тоже сотворил мир с помощью слова. Ты представляешь, что будет, если Акнир достанется Лира? Ее заклятия и сейчас не можешь снять даже ты. Где ж эта брошка? — Взгляд Чуб заскакал по вершинам окрестных гор и холмов.
— Даша, — воззвала студентка, — ее нет в Коктебеле! Здесь не было амазонок!
— Не мели ерунды! В Коктебеле, как и в Киеве, всегда летали! Да он и не Коктебель сейчас. Он — поселок Планерский. Здесь уникальные аэродинамические условия, воздушные коридоры… Здесь летать — вообще не фиг делать! Летай не хочу!
Чуб тыкнула пальцем вниз.
Над морем, как стая чаек, кружилась стайка белых парапланов.
— Где ж Булгаков мог ее спрятать? — озадачилась Даша. — Точно не в доме Волошина. Скорей в какой-то пещере. В Карадаге их куча. Один парень, ну тот, что все время трындел, говорил мне, под носом у Пушкина есть длинный лаз.
— Под носом? У Пушкина?
— Ну вон, видишь, там, на скале, я тебе показывала — профиль Волошина. Над ним Чертов палец. Видишь, пендюрка такая? — Даша вытянула руку. — Как по мне, он больше похож на Чертов член. А там — правее-правее-правее, в другой стороне Карадага профиль Пушкина. Видишь? Натуральная мистика. Пушкин же здесь тоже бывал!
Ковалева посмотрела на Чертов палец-копыто — каменную, сужающуюся у основания «башню» с раздвоенной «головой». И сощурилась, стараясь вычленить из залитых солнцем каменных пиков облик «солнца русской поэзии».
— Точно, — сказала она. — Вылитый Пушкин.
Из скал вырисовывался выдающийся нос, афро-американские губы, небольшой подбородок, даже надбровные дуги — именно так Пушкин изображался во всех книжках, на всех открытках и юбилейных конвертах.
— Демон сказал, — заколебалась студентка, — то, что я ищу, лежит прямо под носом. А вдруг это нос Пушкина? Он написал «Капитанскую дочку». А Киевицкий дал мне подсказку — эпиграф к «Белой гвардии»… Или это нос Волошина?
Маша вдруг вспомнила, что Волошин первым из литераторов оценил «гвардию» — первый роман никому не известного фельетониста Булгакова, отозвавшись о нем как о «первом, кто запечатлел душу русской усобицы». И добавив: вместе с «гвардией» Миша победным маршем «вошел в русскую литературу, подобно Федору Достоевскому или Льву Толстому»!
И профиль «волшебника» появился в 1913 году…
— Так, — заценила поставленную задачу Землепотрясная. — Носа два. Нас тоже две. Правда, Карадаг — заповедник. Туда ходить нельзя. Особенно сейчас, тринадцать лет назад. В нашем времени за это только штраф берут. А раньше, в смысле теперь, там всякие пограничники с собаками нышпорили. Вроде тех, что в советском союзе ночью по пляжам ходили, чтобы никто с аквалангом в Турцию не эмигрировал. Но мимо носа Волошина плавает катер с экскурсией. Ты сядешь на катер, а я — на метлу. — Взор Чуб остановился на стае парапланеристов.
И смысл его Маше был ясен.
Садясь на метлу средь бела дня, труболетка маскировалась под заблудившийся, гонимый ветрами параплан.
А вот следующий поступок Землепотрясной привел Ковалеву в полное недоумение.
Открыв освобожденный от камней саквояж, Даша достала испачканные, измятые галькой, но большей частью белые дамские панталоны с кружевами и ленточками, наверняка позаимствованные ею из дореволюционного гардероба Кылыны.
— Мы ж одежду в Прошлое никакую не брали. А тут курорт. — Певица встряхнула панталонами, ликвидируя пыль. — Я подумала, надо как-то принарядиться.
— Это же нижнее белье, — пискнула Маша.
— Не обижайся, Машутка, но начиная с 1917 года ты в моде совершенно не шаришь! Тринадцать лет назад это был последний писк! Я на обложке журнала видела актрису в таких вот штанишках с кружавчиками… Еще малая была. Ты не представляешь, как мне хотелось, чтоб мама мне такие купила!
По мере приближения к каменистому носу А. Пушкина Даша все чаще тормозила метлу и все энергичней терла свой собственный нос.
Нет, пограничники с овчарками, которыми мама стращала свою непоседливую и непокорную дочь — дочь, повзрослевшую на тринадцать лет, — уже не смущали. Может, и нет тут никаких пограничников. А коли и есть — что б ни случилось, метла унесет ее от любых неприятностей.