— Знаешь, ты очень хорошо объяснила, — задумчиво сказала историчка.
— А Яну, — грозно рыкнула Чуб, — я это объясню еще круче! Мы — такие же амазонки, как и они! — обняла она ладонью обнимающий ее предплечье браслет. — Мы спасли Киев! И пусть заткнет свое «раздутое существо» обратно в свою надутую глотку. И во-още, у меня мама по бабушке — русская. А когда у нас в руках будет Лира…
— И мы отменим революцию, — надбавила ободренная Маша.
— Ша! — подняла руку Чуб. — Я не говорила, что собираюсь ее отменять. Я согласилась любить русских. Я и мужчин тоже люблю. Но отменять октябрьскую-женскую и жить в рабстве и у Москвы, и у мужиков — это уж дудки. Я хочу Новый Матриархат! Я придумаю, где найти Лиру. Мы победим Акнир! Я стану великой певицей. И Киевицей — тоже. Чтоб этот жалкий, ничтожный сноб усох, встал на колени и сказал…
Маша кивнула.
Решив не мешать Даше Чуб осуществлять психологический тренинг под названием:
«От любви до ненависти один шаг».
Тем временем Катя тоже тряслась в поезде и обдумывала те же вопросы… Хотя, понятно, словосочетанье «тем временем» в данном случае — только фигура речи.
Время было совершенно иным, и поезд был иным, и, почивая на мягком диване вагона первого класса, Катя попивала совсем иной чай.
И проблемы ее волновали иные.
В отличие от Даши, собирающейся продолжать революцию женскую, и Маши, собирающейся отменять революцию бывшую, Катя собиралась предотвратить революцию будущую.
И у этой революции, начатой шестнадцатилетнею ведьмой, был всего один лозунг:
«Трое — люди!»
В Прошлом Катин ум, не отягощенный никакими побочными факторами, стал чистым и ясным, как девственный лист бумаги. Но оставлять умозрительную бумагу девственницей Катя не намеревалась, напротив — немедленно воспользовалась ее чистотой.
И жестко сказала себе:
«Да, мы недооценили Акнир».
Она мастерски вывела их из равновесия, сделав не только недееспособными, хуже — способными уничтожить себя своими руками!
Акнир сильна, почти так же, как все они, взятые вместе.
Зато знает и может больше, чем все они, вместе взятые.
В вероломном ведьмацком мире («Зачем себе врать?») они — трехлетние дети, то и дело вопрошающие взрослых: «А почему с неба капает дождь? Почему море синее?»
Именно на это Акнир и сделала ставку.
Они — люди, значит, недостойны быть Киевицами.
Они — люди, значит, ничего не знают и не умеют.
Они — люди, и эта сучка специально била их по больному, раздолбала Катин бизнес, забрала Дашин голос, ожидая, что они поведут себя, как типичные идиоты-людишки: рванут решать сиюминутные проблемы, забыв о главном.
«Не на ту напала!»
Да, они — люди… Но других козырей у Акнир нет!
(Во всяком случае, до тех пор, пока Катя не нарушила чертов Великий запрет.)
А значит, достаточно доказать: они не кухарки, вознамерившиеся управлять государством, а чистокровные ведьмы — и вся революция, построенная на многовековой классово-национальной вражде ведающих и слепых, обернется тихим пшиком…
«А потом я придумаю, как обмануть их запрет!»
Вывод:
Все снова сводилось к прапрабабушке предположительно-ведьме, проживающей на станции Ворожба, куда и мчал Катерину один из поездов Юго-Западной железной дороги.
Глава шестнадцатая,
в которой Катя пересматривает свой гардероб
В моде XIX века… начинается настоящее движение против корсетов, сторонники которого говорили о его вредности и стремились запретить его ношение. С одной стороны, входит в жизнь велосипед и костюм, который дает возможность женщине свободно двигаться, с другой — проводятся анкеты на тему о том, не вреден ли спорт для женщины, не повредит ли он женской морали. Сторонникам второго направления кажется, что женщина должна носить перчатки и дома.
«Нет. Это не Киев».
Спустившись по Фундуклеевской вниз, Катя попала в совершенно иной, незнакомый ей город.
Дискомфорта не было. За время сидения на подоконнике Дображанская успела привыкнуть к «голливудскому кино» за окном. За время, проведенное в Киевицах, акклиматизироваться к чудесам.
Но у Кати не было ощущения чуда. Ощущение было вполне ординарным.
Она изучает чужую страну — провинциальную, отсталую, с непривычными традициями, вроде Египта, где мужчины ездят на осликах, а женщины носят паранджу.
Здесь по дороге бежали коляски с извозчиками, а у дам было прикрыто все, кроме лица. Из-под длиннейших платьев выглядывали кончики туфелек, кисти рук скрывали перчатки, шеи — высокие воротники. Мостовая пестрела выбоинами. В нос лез запах навоза. Все постройки были низкорослыми, крохотными, двух-трехэтажными.