— Что?!!! — завопила Чуб, выпячивая губы и выпучивая глаза.
— Да, да, — чопорно подтвердила Екатерина Михайловна. — Если так пойдет дальше, через каких-то сто лет мужчины окончательно превратятся в конченых педиков, а женщины — в законченных монстров.
— А ничего, что скоро революция? — выложила последний аргумент Даша Чуб. — Ты квартиру продаешь. А ты Октябрьскую уже отменила? А вдруг у вас еще ничего не получится?
Растерянность, размягчившая самоуверенные черты Дображанской, была для Даши лучшим душевным бальзамом!
— А не получится, — призадумалась Катя, — деньги можно перевести в золото, золото в швейцарский банк. В крайнем случае можно вернуться назад в настоящее. Если в 1893 положить на счет пятьдесят миллионов, за сто с лишним лет проценты набегут… — Катерина помолчала, умножая в уме. — Нет, все равно нет смысла туда возвращаться! Тут я заработаю в миллионы раз больше. А там? Что там? Воскресить мой бизнес нельзя. Начать все сначала можно. Но здесь такие возможности! Нужно быть идиоткой, чтоб их упустить. Года за три я приберу к рукам пол-России!
— А я? Где я? — заорала Чуб благим матом.
— Ну, — нерешительно сказала Катя, — я могу и твои деньги вложить. Треть золота, треть дохода, треть денег Кылыны. Неплохой начальный капитал.
— Да идите вы на…! — адресовала их Землепотрясная, глотая жгучие слезы. — Вы меня предали! Обе. Пока я спала. У одной пятьдесят миллионов жертв! У другой пятьдесят миллионов бабок! А меня, выходит, никто уже и не спрашивает! Вы отменяете все. Я не рождаюсь. А я хочу родиться! Хочу! И я рожусь! Рожусь, назло вам!
— Мы просто ждали, пока ты проснешься, — выступила вперед Ковалева.
— Я проснулась! — топнула ногой Даша Чуб. — И повторяю в пятый раз, для шкафов и приезжих: «А Баба Яга против!» Я не собираюсь ничего отменять! Я собираюсь найти Лиру и стать великой певицей. И мне плевать, что до того, как я родилась, кого-то убили. Я-то здесь при чем? Маша, ты чего бубнишь себе под нос?!
Закрыв глаза, Маша читала заклятие — она боялась того, что должна сейчас сделать.
— Иди сюда!
«Рать» окатила мозг кипятком.
— Иди и смотри! — вцепившись в запястье Землепотрясной, студентка силой потащила ее к окну. Щелкнула пальцами.
Правая рука взвыла от боли.
В глазах помутнело. К горлу рванула тошнота.
Даша ойкнула.
В первый миг ей, как когда-то Кате, показалось: она просто видит кино. Но кино было слишком реальным.
По заснеженной Фундуклеевской шла процессия гробов.
Гробы по двое лежали на телегах. На тротуарах стояли люди. Много людей. Мелкий снег скрывал их черты. Стекло скрывало звуки и порождало ощущенье, что улица скована удушливой тишиной.
Черные лошади двигались медленным шагом. Деревянные ящики были бесконечными, как караван. Десять, двадцать, тридцать…
— Что это? — прошелестела Чуб.
— Январь 1918. Революция пришла в Киев. Его некому было защищать. Но они пытались. На станции Редуты погибли… все они погибли… юнкера, студенты, гимназисты… мальчики… — Голос исторички был еле слышным.
Он скользнул по тишине, не оцарапав ее.
— Господи, за что?! — разорвало безмолвие. — Господи!!
Толпа раздвинулась, освобождала место для огромности крика.
— Господи, за что же?! За что?! — кричала женщина.
Она была совсем молодой. Волосы, собранные в высокую прическу, рассыпались. Ладная шубка из котика была испачкана снегом. Она стояла на коленях и билась о землю…
— Господи, почему так?!
А потом обернулась:
— Почему вы… позволили? Как вы могли?!
Огромные, остекленевшие, совершенно пустые глаза скользнули по Даше — в них не было надежды.
— Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты все. Раз позволили это… Саша! Сашенька мой…
— Маша-а!
Чуб оглянулась.
Машины глаза остановились.
Стали как у мертвой.
Уронив голову набок, она оседала на правую ногу.
Мгновенно материализовавшийся Мир успел подхватить ее.
— Господи, нет! — заревела Чуб.
— Маша! Маша! Ты жива? Маша!
Ковалева увидала над собой круглоглазое лицо Даши Чуб. Ощутила под собой мягкость перины.
Она лежала в кровати. Боль разрывала затылок раскаленным ядром.
Но телу было тепло. В душе — пусто и тихо. Под мышками завелась температура.
Мир сидел на краю постели.
Катя стояла рядом.
— Ну, слава Богу. Хоть что-то помогло. — В руках Чуб была нюхательная соль. — Ты в обморок упала, — пояснила она. — Ты который раз «Рать» прочитала, третий или четвертый? Четвертый, — отреагировала она на кивок. — Так я и знала. Третий — это когда ты в поезде на меня наезжала из-за русских своих? О’кей, не переживай, я помню, что люблю русских. Я красных теперь ненавижу. Это же были красные? Они убили Сашу?